Читаем Шестой час онлайн бесплатно

Георгий Ахматов и Жорж Розенталь сидели в гимназии семь лет на одной скамье.

У Георгия отец губернатор, у Жоржа аптекарь. Предки Ахматова из Золотой Орды, у Розенталя из западного края.

Встречались товарищи только в школе, перед молитвой здоровались, после уроков прощались. Розенталь, сгорбившись, нес ранец под мышкой и торопился домой. Живет он на главной улице в собственном доме под вывеской «Аптека и аптекарский магазин». Здесь же лавочки часовщика и золотых дел мастера, заведение искусственных минеральных вод, полицейский участок. Ахматов, прямой под ранцем, медленно отвечал на козыряния городовых, подходил к белому губернаторскому дворцу, отдавал швейцару пальто и подымался наверх.

Отец Ахматова, Николай Аркадьевич, чернобородый красавец, давно вдовеет. Имение его от Малоконска всего в шести верстах. Знакомых у губернатора немного — начальник гарнизона генерал фон Клодт с женой и вдова предводителя Анна Петровна Зарницына. Унее собираются по вторникам, по четвергам — у фон Клодтов, по субботам — у Ахматовых. Анна Петровна имеет сына классом моложе Георгия и дочь гимназистку, единственный сын фон Клодтов, взрослый кадет, а две племянницы кончили в институте. Каждую субботу затеваются танцы. Старая гувернантка, садится за рояль, и три веселые пары до самого ужина, пока большие играют в карты, то носятся по залу, то щебечут в гостинной.

Ахматов перешел в восьмой класс без экзамена. Летом того же года, в самый день смерти Чехова, у Розенталя умер отец.

Покойный муж Анны Петровны Зарницыной несколько лет был малоконским губернским предводителем дворянской опеки, но из деревни выезжать не любил. Делами заведовал юноша-секретарь, племянник Анны Петровны. Предводитель никогда не требовал от него отчетов, боясь оскорбить жену; наконец, в одно осеннее утро секретаря нашли в кабинете бездыханным, а кассу пустой. Зарницыну были предъявлены векселя покойника; все их скупил аптекарь Розенталь. Тотчас явился присяжный поверенный Исакер, развязно бросил на стол тугой портфель и предложил повести дело таким образом, что никто ничего платить не будет; надобно только ему, Исакеру, выдать пять тысяч. Предводитель раздумывал недолго: он швырнул адвоката за дверь вместе с портфелем, пополнил кассу и сжег векселя.

Дети Зарницыных погодки. В характере Вадима женская непоследовательность и слабость: сплошь и рядом порицает он сегодня то, что вчера хвалил. Вадим тонок, белокур, с капризной улыбкой. Мать обожает первенца.

Лина Зарницына, или, как зовут ее знакомые, Акилина Павловна, воздушная, стройная, с профилем Кавальери, привыкла считать себя красавицей. Она на самом деле красива. Портит Лину обидчивая складка бледных губ: не в силах она помириться со своим именем — Акилина, ведь это Акулина, что же я прачка или кухарка? Даже из них не всякую так зовут. Имя ей дано по воле отца: в роду Зарницыных было четыре Акилины. — Акилина, значит орлица, красиво и звучно, объяснил он жене, умолявшей не давать бедной девочке такого вульгарного имени.

Георгий Ахматов и Мишель Клодт оба влюблены в Лину. Давно уже условились они соблюдать строгую очередь. Одну субботу танцует с Линой чернокудрый, в синем мундире Георгий, другую — белесоватый, в кадетской куртке голубоглазый Мишель.

Осенний вечер. Лина с матерью и братом возвращалась от всенощной. Еще сияют где-то паникадила, лампады и образа, еще гудит расчесанный в парче дьякон, а может быть, самовар, что дожидается дома. Лина шла и дремала; вдруг увидала Ахматова.

— Жорж, это вы? Добрый вечер.

— Добрый вечер.

Красивый гимназист прошел, приподымая фуражку.

— Ах, Лина, можно ли так?

— Простите, мама. Вадим усмехнулся.

— Это Розенталь. Неужели ты его никогда не видала?

— Разумеется, видала много раз. Но почему он ответил, когда я назвала его Жоржем?

— Потому, что он и есть Жорж.

— Георгий?

— Нет, не Георгий, а Жорж.

Зарницына держала деньги в частных банках. Зимой один из них лопнул, и Анна Петровна очутилась в затруднении. Тут выплыли еще срочные платежи. Положим, можно занять, но как?

Январские сумерки. Анна Петровна в гостинной одна. Ей доложили: дама по делу. Приторный запах пачули, шелест атласных юбок. Вошла полная, низенькая брюнетка в трауре, с огромной брошью.

— Садитесь, пожалуйста. Что вам угодно?

— Ваше превосходительство, извините, что я таки совсем незванная появляюсь в ваши апартаменты. Мой бедный муж так уважал вашего супруга, так всегда мне говорил: «Смотри, Берта, если не дай Бог, что случится, ты должна не забывать».

— Pardon, но кто же ваш муж, и почему он знал Павла Андреевича. Они вместе служили?

— Ой нет! Мой Абрам нигде не служил, он просто держал аптеку.

— Теперь и я вас узнала. Ваша фамилия Розенталь?

— Ну да. Я же всегда сама бываю за кассой, и сколько раз вы у меня покупали. Еще во вторник ваша дочка брала у нас вежеталь. Ай, какая она интересная! Ай-ай-ай!

— Что же вам собственно угодно?

— Извините меня, ваше превосходительство, я женщина простая и буду со всей душой. Я же знаю, вам надо деньги. И вот я пришла и говорю: возьмите у меня. И, пожайлуста, возьмите.

— Но позвольте, на каком основании…

— Ай, что тут! Я сама мать. У меня тоже дочь красавица. Ну и я помню моего бедного мужа. Он мне всегда говорил: смотри, если что случится, ты должна, понимаешь, Бepтa?

— Благодарю вас. Но только как это? Надо написать вексель?

— Ах, мадам Зарницына, и что нам вексель? Я не хочу брать векселя.

— Merci, вы очень добры.

— Я с вас возьму сохранную расписку.

— Но как это сделать? Я никогда…

— Позвольте, мадам Зарницына. Зачем вам беспокоиться? Я сама плохо знаю в таких делах. Но моя дочь Роза выходит замуж. У ней жених присяжный поверенный. Уй, какая голова! Сам Плевако от него отказался: не могу, Исакер умнее меня. В субботу у нас будет вечеринка только для своих. Вы с деточками пожалуйте на чашку чая. Соломон вам все объяснит, а я деньги приготовлю.

— Не знаю, право. В субботу мы заняты.

— Ну да, у господина губернатора. Но один вечер можно пропустить. Вы тоже мать, у вас дочь красавица. Конечно, мы не самого высшего круга, но все-таки мой сын первый ученик. Он даже сидит рядом с губернаторским сынком.

Анна Петровна была озадачена. Ей не хотелось огорчить отказом добрую женщину, но и смущало знакомство. Наконец, Зарницына решила, что снизойти один раз до аптекарши ничего не значит. Она согласилась.

Вот и суббота. Анна Петровна не в духе. Разумеется, визита к Розенталям не скроешь, но это с полбеды; важно в своем круге избежать нареканий. К счастью, Николая Аркадьевича вызвали в Петербург, и обычный вечер у Ахматовых отменяется.

Зарницыны были одеты, когда за звонком в передней мелькнуло гимназическое пальто Георгия. Лина вышла к нему в душистом белом платье, нежная, как фиалка, и попросила зайти к Розенталям в десять часов.

— Вы нас проводите, потом посидите с нами. Хорошо?

Оглянувшись, она вскинула тонкие руки на плечи Ахматову.

У аптекарши в доме вполне прилично. Горничная в кружевном переднике. В зале на концертном рояле скрипка и ноты; в углу бюст Рубинштейна. Разряженная хозяйка провела гостей в столовую.

— И позвольте вам представить. Это моя дочь Роза. Это ее жених Соломон Ильич Исакер. А это сын Жоржик. Пожалуйста, садитесь и будьте, как дома. Ваша дочка блондинка, мой сын брюнет, так они сядут рядом, а ваш сынок с моей дочкой, и пусть себе ухаживает при женихе. Пусть Соломон поревнует, а мы выпьем с Анной Петровной по рюмочке коньячку.

На одной половине стола — серебряный самовар, на другой — графинчики и вазы с фруктами. Соломон, бритый, рыжий, в веснушках, весело поднял бровь.

— И слава Богу, если молодой человек отобьет у меня невесту. Я уже раздумал себе жениться, с такой тещей…

— Слушайте, слушайте.

— Вы адвокат?

— К вашим услугам, мадам.

— Вы тоже знали моего мужа?

— Ну, и как знал? У нас был малюсенький разговор по делу и больше ничего. — Жорж наклонился к Лине. — Какого вина вам налить?

— Благодарю вас, никакого. — Лина изумленно глядела ему в брови.

— Почему же?

— Какой ты глупый, Жорж, — заметили Роза.

— Разве барышням можно пить вино?

— Ты же пьешь.

— Так я же невеста.

У Розы смуглое лицо с янтарным оттенком, агатовые глаза. Движется она легко и плавно, точно летает.

— Ну и что за глупости, спрашиваю я вас? — кричит Соломон. — Ходят с флагами, пьют, а дело стоит. И зачем этот Гапон ввязался, не понимаю. Ведь он же знал, что Государь Император в Царском. Правду говорят, что это не Гапон, а Япон. Японский шпион.

Хозяйка переглянулась с гостьей и обе вышли. За ними скользнул Соломон.

Роза налила две рюмки: себе и Вадиму.

— Вадим Павлыч, какой ваш любимый поэт?

— Надсон.

— Неужели? А я люблю Бальмонта. «Мы с тобой сплетемся в забытьи».

— Я не читал.

Aннa Петровна вернулась румяная. Соломон и аптекарша весело чокнулись с ней. Звонок. — Барыня, пожалуйте сюда.

— Что там такое? — Хозяйка встала и вдруг засуетилась. — Жорж, Жорж, иди скорей! Какой сюрприз!

В передней стоял Ахматов. Аптекарша и Соломон приглашали его войти, соблазняли чаем, пытались насильно снять пальто. Узнав, что Георгий пришел проводить Зарницыных и с ними уходит, хозяева подняли грустный вопль.

Одна только Роза не тронулась из столовой. Кусая яркие губы, она вслушивалась в оживленный разговор.

Зарницыны и Ахматов, вернувшись от аптекарши, встретили ожидавшего в гостиной Мишеля. Вадиму показалось, что Клодт расстроен.

— Что с тобой, Мишель, встряхнись. Кадет остановился перед Зарницыным.

— Как, по твоему, Вадим: дворянин может солгать?

— То есть?

— Если дворянин, записанный в Бархатную книгу, не сдержит слова, что тогда?

— Да почему непременно дворянин? Всякий честный человек обязан держать слово.

— А, честный человек… так. — Ахматов встал. — Вадим, скажи: может ли русский дворянин отказать даме, если она попросит о чем-нибудь?

— Нет, не может.

За чайным столом Георгий и Мишель были изысканно вежливы, но говорить между собой избегали. Лина увела Клодта в гостиную и велела написать ей в альбом стихи. Мишель писал, чувствуя ее дыхание на своем стриженом затылке.

— Прощайте, Лина.

— Не прощайте, а до свидания.

— Как знать.

На погоны кадета упали воздушные руки. Вспыхнул и замер беззвучный поцелуй.

Мишель с Георгием вышли вдвоем. Падал веселый снежок.

— Надеюсь вы поняли меня, господин Ахматов?

— Понял, господин Клодт.

— Не Клодт, а фон Клодт. Я потомок рыцарей-крестоносцев. Вы изволили нарушить честное слово, ухаживая за Акилиной Павловной, между тем, сегодня моя очередь.

— Да ведь наш вечер, ты знаешь, не состоялся, а потом Лина сама приказала мне проводить ее.

— Ваших извинений я не принимаю, господин Ахматов.

— Я и не извиняюсь, господин фон Клодт.

— Значит…

— Когда хотите.

— Завтра в два часа на площади за лагерем.

— Отлично.

Снег перестал. В облаках улыбнулась луна.

Семиклассники Антонычев и Зеленецкий шли за город кататься на лыжах. Широкоплечий Антонычев нес на спине обе пары лыж и свернутое пальто. Поглядывая исподлобья, он мрачно слушал товарища. Зеленецкий зябнул и, чтоб скорее согреться, метал камнями в придорожных ворон и галок.

— И вот он ему говорит. Я говорит, глупостей не читаю.

— Молодец.

— Ты погоди, что дальше было. Тот ему опять, что же народу нужно? Маркс нужен народу, говорит.

— Молодец.

— Ну тут и я встал тоже. Я, говорю, Чернышевского читал и знаю, что делать, меня не собьете. Всех перевешать и деньги их разделить, а мы в стеклянных дворцах жить будем.

— Правильно. Эх, брат, Васька, скорей бы это времечко приходило. Дворян, купцов, попов я бы удавил, ей Богу.

— Нашего батьку в первую голову.

— Бог даст, вздернем и батьку. Он мне пару залепил намедни. Соборов вселенских я не знал. А на кой они прах?

Вон и Христа-то, говорят, никакого не было, все выдумали попы. Эва, гляди-ка, Васька, никак наши гимназисты.

— Нет, один гимназист, другой кадет. Пойдем поглядим.

Товарищи подкрались к лагерной площадке. Летом здесь гремит военный оркестр, гуляет чинно городская публика. Теперь площадка пуста, раковина для музыкантов забита, и на крыше хохлится сонная галка. Ахматов и Клодт отмерили по двенадцать шагов.

— Раз! — крикнул Георгий.

Треснул выстрел. Фуражка Ахматова слетела в снег.

— Два! — раздался ровный голос Мишеля.

Георгий выстрелил. Противники сошлись, посмотрели в глаза друг другу и крепко поцеловались.

— Ну-ка, ребятишки, еще разок пальните, мы не видали.

Антонычев, хихикая, прыгнул на площадку. За ним кривлялся Зеленецкий.

— Ишь, шапку-то скрозь просадил. А башку не задело?

— Откуда вы взялись?

— Оттуда. Вот скажем, тебя и выгонят.

— Вот еще, выгонят. Небось губернаторского сынка не тронут, это не наш брат.

— Скоты, — заметил Мишель брезгливо.

— А ты, красная говядина, кадет, на палочку надет.

— Послушайте, господа, это уже свинство, — сказал Георгий.

— Давай три целковых, тогда не скажем.

— Убирайтесь к черту. Пойдем, Мишель. Никто таким прохвостам не поверит.

— Ого! Да мы присягу примем, икону поцелуем. Ну давай по рублю.

Ахматов швырнул Зеленецкому два полтинника и об руку с Клодтом сошел с площадки. Визг, крики, звук пощечин.

— Отдай, отдай, сволочь, — кричал Зеленецкий.

Антонычев ударил его; он ткнулся в сугроб.

Анна Петровна с детьми собиралась завтракать. Горничная подала Вадиму книгу. В столовой запахло резкими духами.

— Откуда это?

— Из аптеки, ваше превосходительство. Просят ответа.

— Ответа не будет. Ступай. Что это за книжка, Вадим?

— А это… видите ли, мама, вчера та барышня… Роза говорила мне про одного декадента и вот посылает его стихи.

Анна Петровна взяла книгу и покраснела.

— Какая гадость! И ей не совестно? Что за обложка!

Лина, поди в свою комнату. Анна Петровна позвонила.

— Кто принес книгу Вадиму Павлычу?

— Не знаю-с какой-то господин.

— Он ушел?

— Никак нет, они ждут на кухне.

— Позови сюда.

Легкие шаги. Анна Петровна смутилась, увидя Соломона.

— С добрым утром. Вот счастливые люди. Мы уже с шести часов на работе, а они только встают.

Соломон поцеловал хозяйке руку, потрепал Вадима по плечу и, усевшись с ним рядом, протянул раскрытый портсигар.

— Мерси, я не курю.

— Дело ваше. Вы мне позволите закурить мадам?

У Анны Петровны кипело сердце. Ей хотелось выгнать вон нахального адвоката, пустить в лицо ему гнусной книжонкой, крикнуть, что он наглец и хам. Она вздохнула.

— Пожалуйста. Не хотите ли кофе?

— С удовольствием. Роза дала мне книжку, и я…

— А я удивляюсь, как вы позволяете вашей невесте читать книги с такой обложкой.

— Ну и что особенного? Теперь везде рисуют дезабилье кавалеров и дам. В прошлом году в Одессе…

— Но у меня дочь, я не могу…

— Мама, я отнесу эту книжку и спрячу. Лина не увидит.

— И конечно так. Вы разрешаете казус, как мой тезка Соломон.

Вадим удалился. Исакер пил кофе, глядя на Анну Петровну. Под хищным взглядом желтых его зрачков Зарницына смутилась и покраснела, как девочка.

— Я вас забыл вчера предупредить, мадам, зачем вы выдали бессрочную расписку?

Анна Петровна растерялась.