Читаем Шепот пепла онлайн бесплатно

Дурные предзнаменования начались еще до рождения Астре. В день первой тошноты мать увидела на рынке уродливую девушку. Через месяц столкнулась с горбатым пареньком. А когда живот порядочно округлился, встретила вестника мертвых — прималя. Откуда ему было взяться здесь по весне? Древнее женское чутье говорило Шеларе, что в ней растет порченый ребенок. Ребенок с Целью. Но до поры до времени страхи оставались просто страхами. Только в миг, когда начались схватки, Шелара поняла — быть беде.

Над миром всходило черное солнце. Саван густой темноты окутал небо. Мерцание звезд потухло, вечерние облака подернулись дымкой.

Шелара собирала ужин, когда низ живота прорезало волной тягучей боли. Она взвыла, схватившись за край стола, и тут же замолкла, тяжело дыша. Затравленно посмотрела на входную дверь. Муж затворял ставни в сенях. Кажется, не услышал.

Шелара стиснула зубы и вышла на крыльцо.

— Аи-аи, глупая пузанка! Куда собралась?

— Во двор мне надо.

— Зачем тебе? Сам схожу.

— Уди ты!

Она оттолкнула мужа. Маито цыкнул, махнул рукой.

Гонимая животным испугом, Шелара забилась в угол пустого хлева. Словно дикая собака, которой негде ощениться. Стояла тишина, даже ветер утих. От лампы с мутным, закопченным стеклом исходило тусклое сияние. Тьма отступила к углам, где доживали век старые колеса, хомуты и ржавый серп на гвозде. Густые тени затаились между разбросанными по полу соломинками и в щелях дровника.

Потная, полубезумная, Шелара не помнила, как разрешалась от бремени. Когда она поднесла младенца к свету, то оцепенела. Мальчик родился безногим. Только две крошечные культи напоминали о том, что на их месте должны быть конечности. Он не кричал и не плакал, словно бы спал. Шелара обрадовалась, сочтя младенца мертвым. Но он вдруг распахнул глаза, и мать едва не выронила его. Трудно описать словами, что творилось тогда у нее в голове. Какая женщина захочет подарить мужу проклятое дитя? Она даже собиралась вынести чадо во двор, чтобы черные лучи спалили его, как сжигают всех, кто не сумел укрыться в час затмения. Но Астре был ее первенцем, и Шелара знала: если убить ребенка с Целью, он будет рождаться снова и снова. С тем же изъяном. И нормальные дети не появятся до тех пор, пока грешная семья не смирится с наказанием.

С того дня Шелара и муж ее — Маито — не ведали спокойной жизни. Ни разу не удавалось им продержаться на одном месте дольше года. То любопытная соседка заглянет в окно, то куль на спине вызовет подозрение, то бестолковые младшие ребятишки пустят в дом кого попало, а то и сам Астре на своей тележечке выкатит во двор. Если люди прознавали о безногом ребенке, нужно было бежать прочь. Слухи и толки разносились по округе, как саранча по хлебным полям. Никто не хотел иметь дела с проклятой семьей. А иногда находились и те, кто считал своим долгом очистить мир от грешников.

Только спустя десять лет мучений и скитаний Маито получил право избавиться от обузы. Астре навсегда запомнил слова, которыми закончилось его детство. Как-то вечером после очередного новоселья уставшая за день мать села у окна, подперла подбородок ладонью и сказала со вздохом:

— Наконец-то как люди заживем. Отмучились.

А назавтра пришел странный человек. Отец привел его поздно ночью, когда в большинстве домов уже затворили ставни и погасили свечи. Человек был еще не стар, худ и очень высок. Войдя, он едва не коснулся макушкой потолка и загородил собой настенный светильник. Тень, похожая на колонну, упала на ситцевый полог, за которым прятался Астре. Младшие спали тут же — за ширмой, на общей кровати. Они не слышали ни шагов, ни ноток испуга в родительских голосах.

Незнакомец едва слышно поздоровался с хозяйкой и прошел к столу. Чуть-чуть сдвинув штору, Астре смог разглядеть его пыльную одежду и затылок с коротко стриженными волосами медного цвета. А еще заложенную за спину руку в истершейся кожаной перчатке.

Незнакомец устроился на сундуке. Мать засуетилась у печи. В воздухе витал сладкий запах молочной каши с маслом, оставшейся с ужина. Отец предложил гостю стакан вина и, когда тот выпил, спросил:

— Стало быть, завтра и выходим?

— Если все готово, то и выходим. Опия раздобыли?

— Да нам и не надо, опия-то, — сконфузился отец. — Чего зазря тратиться? Не убежит он.

— Безногий он, — тихо добавила мать.

Она дала незнакомцу ложку и принялась громко, почти остервенело выскребывать кашу из котелка. Словно стыдилась собственных слов и хотела поскорее заглушить их другими звуками.

— Ясно тогда, — кивнул человек. — Еды и воды надо взять поболее. На трид хватило чтобы.

— Аи-аи, это я мигом соображу. На лошадей погрузим, — заверил его отец.

— Лошадей твоих у границы оставить придется. Денег прихвати. Знаю я там мужика одного, уплатишь ему серебряник, чтобы скотину твою кормил-поил, пока мы не вернемся.

— А точно ли худом не обернется? — Мать сжала в руках передник. — Младших у меня двое. Не помрут теперь, а?

— А что, не десять ему?

— Десять! Десять! — принялся уверять гостя Маито. — Уже трид как!

— Тогда не помрут. Долг совести уплачен.

После ужина человека уложили на лавке у дальней стены. Закончив приготовления, родители тоже легли отдыхать. Ослепший без света дом наполнился тихими звуками, от которых под полог забиралась дрема, и веки сами собой опускались под неведомой тяжестью. Все покорились сну, лишь Астре не мог сомкнуть глаз. В мыслях накрепко засели отцовские слова: «Не убежит он». Так от чего нужно бежать? Мальчик невольно заерзал от плохого предчувствия. Ему захотелось спуститься на тележечку и покатить прочь из дома, но снаружи куда страшнее.

Астре пугало чужое дыхание и скрип лавки под весом тела незнакомца. Но больше всего нагоняла жути черная груда тряпья в углу. Там лежал походный куль, заготовленные с вечера мешки с крупой и мукой, одеяла. Казалось, чудище вот-вот отделится от теней и встанет у кровати. Астре зашторил полог, заполз под покрывало, обнял брата и сестру. Те завозились, но тут же затихли. Воздух снова заполнился спокойной мелодией сопения. От мягких щек пахло яблочной пастилой. Дети мирно спали, не ведая тревоги старшего. Астре знал, что завтра их не будет рядом. Грудь сдавило, и противно защипало в носу, но слезы не появились.

Поднялись рано. Так рано, что мальчику показалось — сегодня чернодень. Но затмение наступало всегда на третьи сутки, а сегодня вторые, значит, просто еще темно. Родители не стали завтракать, младших тоже не будили. Астре хотел притвориться спящим, но мать подняла его с постели и тут же сунула в стоявший у кровати куль. По ее жестким, торопливым движениям Астре понял — просить бесполезно. Поначалу Шелара часто бормотала, не лучше ли держать калеку в подполе. Маито всегда возражал: «Аи-аи, глупая ты жаба! Хочешь, чтобы в сырости и холоде помер? А потом ты мне еще одного такого головастика выродишь? Вот погоди, ему уже пять. Половина осталась».

Куль накрыли сверху, и отец с кряхтением поднял его. Слышно было, как мать застегивает ремни. В мешке царила духота, воняло застарелым потом и пылью. Его редко стирали, и на стенках, если провести пальцами, можно было почувствовать шероховатости. Это высохшее повидло от липких ручонок сестры. Она совала его Астре во время очередного переезда, пока никто не видел.

Человек, спавший на лавке у стены, тоже встал. Астре слышал, как он одевается. Родители перешептывались, их прервал голос чужака:

— Наверняка решились?

Вопрос прозвучал резко, даже грубо, и отец тут же начал юлить, как перед покупателями, нашедшими порченый товар.

— Аи, не сомневайся уж! Столько лет ждали, не потащу я его обратно! И с платой не обману! Не зря идем-то, не зря!

Скрипнула дверь. Астре почувствовал прошедший сквозь ткань холодный утренний воздух. Мать, стоя на пороге, окликнула Маито:

— Ты мешок принеси обратно, крепкий он, сгодится еще в хозяйстве-то.

— Принесу, жадная ты жаба, принесу.

Человек, стоявший чуть в стороне, только нахмурился.

Белобрысый от природы Иремил красил волосы то в смоляные, то в рыжие, то в медные цвета. Сейчас он был коротко острижен, до того ходил совершенно лысым, а два трида назад носил патлы до плеч. Стараясь не быть похожим на себя, прималь порой гладко брился, а в другое время отпускал бороду и усы, и тогда глаза его были точно два зеленых болотца посреди дремучего леса. Ныне, заросший густой щетиной, он выглядел на порядок старше своих сорока лет.

У Иремила были причины для перемен. Он вел себя осторожно, никогда не ходил дважды в одно и то же селение. Часто перебирался с острова на остров. Иначе давно бы развеялся пеплом.

Осенью столбы перед городскими воротами пестрели множеством лент. Красные показывали невест на выданье. Желтые зазывали обменщиков и торговцев. Синие — работников. Реже всего встречались белые. В них заключалось желание поговорить с мертвым или унять душевную болезнь. Иремил отвязывал только черные. Такие тряпицы вешали те, кто хотел избавиться от порченых детей.

На памяти Иремила семья Маито была двенадцатой и самой неприятной. Целый трид — двадцать семь дней, пришлось терпеть под боком назойливого злоязычного мужичишку. Маито угомонился, только когда они ступили на тленные земли, где сама смерть шла по пятам.

Последнее затмение провели в небольшой, наполовину ушедшей в песок пещере. Проход забили ветками и камнями. Потом спали, сколько смогли. С тех пор минуло уже много времени, усталость давно давала о себе знать, но Иремил остановился лишь на закате. Он присел и провел по земле шершавой ладонью. Попробовал пыль на вкус: горькая, соленая. Тут же сплюнул и, поднявшись с колен, обернулся к спутникам.

— Здесь.

Хрипота в голосе норовила сорваться на кашель. В горле свербело от пыли и пепла. Недавно Иремил прошел через праховое облако и чуть не задохнулся, пока уговаривал толпу вихрящихся в нем бродячих душ пропустить их. Даже прималю бывало нелегко поладить с мертвецами. В тленных землях выживали только те, кто носил в себе пепел. Иремил отдал сожженным покойникам левую руку, чтобы они могли поселиться в ней и путешествовать с ним в мир живых.

От плеча до запястья по коже Иремила вместо вен ползли трещины. Крови, костей и жил там давно не было. Рука стала темно-серой, цвета опущенной в воду гальки, и каменно-тяжелой. Иремил обыкновенно привязывал ее за спину и иногда покрывал рыбьим клеем, чтобы души не рассыпались песком и трухой и не разлетались во все стороны от ветра. Теперь уже тридень у Иремила не было ни клея, ни мучного сока, ни смолы. Воды и той почти не осталось. Трещины разъедали сухую плоть, и Иремил боялся, как бы чего не случилось. Если конечность отпадет, придется жертвовать что-то другое.

— Аи-аи. Точно ли? — недоверчиво прищурился Маито.

Русоволосый, коренастый, как и большинство северян, он едва доходил Иремилу до груди. У него были глаза торговца: цепкие, бегающие, ищущие. Покупателя, бесплатной выпивки, выгодной сделки или простофиль, которых можно трижды одурачить. В последние дни искра во взгляде Маито потускнела, но сейчас вспыхнула снова.

— Точно говоришь? — повторил северянин с пытливостью пройдохи, всюду ищущего подвох.

Иремил посмотрел на него внимательно, тяжело посмотрел. Взглядом прокатился точно жерновом. Маито сразу как-то осунулся, принялся торопливо расстегивать ремни на груди и животе, чтобы снять бесформенный горб, в котором, как в коконе, сидел его сын Астре. За месяц пути Иремил видел его всего два раза, да и то случайно. Маито не хотел показывать мальчика даже звездам и солнцу. Чем меньше людей запомнит его лицо, тем скорее мир забудет, что Астре когда-то родился. Так считал Маито и поклонялся собственному мнению.

Мальчик был белым и хрупким, словно фигурка из слоновой кости. Иремила завораживали его глаза. Не карие, как у отца, а темно-синие с дымчатыми ресницами. В них запечатлелось грозовое небо. Непроглядное, густое, подвижное. Готовое вот-вот разразиться молниями. И если бы подождать еще лет семь, оно бы разразилось, а пока стихия бушевала только внутри Астре.

Маито морил сына голодом, пытаясь сделать легче, но мальчик все больше пригибал отца к земле. Иремил видел заключенный в Астре свинец. Видел глазами прималя — безумца, хранящего в душе ворох бесполезной начинки из чувств. Эта первобытная шелуха, которую люди начали сбрасывать тысячелетия назад, нашла свое пристанище в Иремиле. Сейчас она скрипела на зубах сродни песку, слизанному с пальцев. А иногда разливалась медом. А порой заходилась набатным звоном, заставляя сердце биться тревожно и неистово.

Иремил чувствовал многое. И то, что под ногами покоятся в мертвой почве съедобные луковицы и то, что Маито уже две ночи терзается желанием задушить сына и двинуться в обратный путь. Каждый раз, ложась рядом с пыльным свертком, он про себя клял спящего в нем мальчика. Но если Астре погибнет здесь, то через год или два он родится снова. Не точно такой же, но с прежней Целью.

Раздумывая об этом, Иремил осторожно поддевал ножом землю, чтобы добраться до сочных побегов — зародышей, которые никогда не прорастут в материнских чревах. В тленных землях они имели вид луковиц. Плотных, белых, полных живительной мякоти. Луковицы эти навсегда замирали в недрах пустоши, готовые в любой момент пустить росток. Но родиться им было уже не суждено, и Иремил ел их без сомнений, зная, что так освобождает души и дает им шанс появиться на свет в другом месте. Съедобны, однако, были только те, над которыми женщины проливали слезы. Потому Иремил и пробовал почву на соль. Неоплаканные зародыши обыкновенно окаменевали: не было смысла тратить силы, откапывая их.