Читаем Шелковый путь «Борисфена» онлайн бесплатно

Шелковый путь “Борисфена”

Пролог

Юность Сергея Милорадова закончилась зимой 1782 года, когда он свалился с крыши казармы Морского кадет­ского корпуса. Был он одним из лучших гардемаринов сего достойного учебного заведения, и оставалось ему учиться всего ничего, до Троицы.

Последнее воспоминание о прежней жизни включало в себя невыносимую боль и перепуганное лицо Петьки Мали­кова, лучшего друга, вместе с которым они, из чистого озорства, залезли на ту злополучную крышу. Два “великих ду­элянта” решили устроить поединок на рапирах, в нетронутом снегу без секундантов. Вот только никто из них не учел, что под снегом крыша обледенела. На небеса Сережа не отпра­вился лишь потому, что обильный снегопад, случившийся накануне, насыпал сугробы не только на крыше, но и под ок­нами здания.

“Уж не сиганул ли Петька следом за мной? - мелькнула в голове шальная мысль. – С него, дурака, станется!”

Дальнейшее растворилось в жарком беспамятстве, из которого периодически возникали то голос матери, то четкие меди­цинские рекомендации, произносимые на немецком языке, то нежные, почти детские ручки, периодически подносившие к губам Сергея изящную фарфоровую чашечку с настойкой опия.

Случилось это все вскоре после Крещения, но осознать случившееся Милорадов смог лишь тогда, когда в окна све­тило яркое февральское солнце.

Находился он по-прежнему в Санкт-Петербурге, во дворце своего дяди, мать была здесь же, а чудные ручки принадлежали молоденькой девушке, почти девочке, которую Сергей раньше никогда не встречал. Именно она сидела у постели больного, когда тот впервые открыл глаза.

- Ой! – воскликнула девушка. – Софья Денисовна, он очнулся!

Мать, стоявшая у окна, метнулась к постели:

- Сыночек! Неужели Господь сжалился над нами?!

Врач, из немцев, явившийся после полудня, сказал, удовлетворенно потирая руки:

- Могу сказать совершенно точно, что теперь он не ум­рет. Обо всем же остальном известно только Богу.

“Остальное” – были неподвижные ноги, закованные в лубки и настойка опия, ставшая более необходимой, чем воз­дух.

Лишь только действие лекарства ослабевало, боль в но­гах возвращалась с неистовой силой и тогда ни мать, ни Ха­ритон, слуга, перешедший к Сергею после смерти отца, не могли удержать несчастного страдальца, мечущегося в по­стели.

- Сереженька, потерпи, голубчик, - со слезами уговари­вала мать, - доктор сказал, больше нельзя.

- Тогда дай водки! – хрипел он сквозь стиснутые зубы.

И мать не выдерживала. Глотая слезы, протягивала ему заветную чашечку.

Так продолжалось довольно долго. Сначала, в своем полусонном забы­тьи, Сергей только отмечал присутствие той самой девушки. Он не спрашивал о ней, а лишь лениво провожал взглядом из-под неплотно прикрытых век. Потом он ждал ее, и каждый раз со все большим нетерпением. Ее появление всякий раз совпадало с избавлением от мук. Боль, тревога, страхи отступали, оста­валась лишь эта волшебная фея и ощущение безграничного блаженства. Ему казалось, что она, как некое сказочное су­щество, легко парит по горнице, распространяя вокруг себя радужное сияние. Все восторженные юношеские мечты Сер­гея о любви отразились в охватившем его чувстве. “Я обожаю тебя, мой ангел!” – пело его сердце, утопая, захлебываясь в счастье. Если кому-нибудь случалось пройти мимо и засло­нить собой сладкое видение, он вскидывался и пытался от­толкнуть преграду. “Моя! – кричало что-то в его душе. – Ни­кому не отдам!”

Когда он в следующий раз окончательно проснулся, в комнате не было никого, кроме него и барышни.

- Ваша матушка уехала в Павино, и Харитон с нею, – сообщила она, присаживаясь в кресло, стоявшее у по­стели. – Воротятся не ранее среды. Михаил Матвеич в Мо­скве. Ожидаем к Благовещенью.

- Так что ж это, никого нет дома? – Разочарованно про­ворчал он. Бутылка с настойкой и чашечка стояли на чайном столике у окна, куда добраться у него не было никакой возможности.

- Отчего же, сударь! Я есть. – Улыбнулась она. – А при­вести себя в порядок вам поможет Степан, камердинер графа.

“К черту Степана, - подумал Сергей, - он, пожалуй, по­старше дяди будет, глухой, как пень, и ноги еле волочит”. А вслух спросил:

- А вы кто ж у нас такая?

- А я - Нина Аристарховна Милорадова.

- Ясно, - невежливо буркнул он, хотя ничего ясного в ее имени для него не было. Очевидно, отыскалась еще одна родственница, седьмая вода на киселе, которую добрый дя­дюшка приютил из жалости.

Отвернувшись от собеседницы, он тут же забыл о ней, потому что только сейчас полностью осмыслил то, что всем его жизненным планам пришел конец. Сергей лежал, и плакал, не в силах справиться со своей душевной болью, которая впервые стала сильнее физической, а девушка молча сидела рядом с ним.

- Вот что, Нина Аристарховна, - наконец разомкнул он губы, - подайте-ка мне моего лекарства!

Это прозвучало не как просьба, а как приказ, но ему было не до церемоний. И услышал в ответ:

- Осталось лишь на один прием. Доктор сказал, что в опии больше нет нужды, но я могу дать вам последнюю дозу на ночь.

- Да что он знает, ваш доктор! – Кулак Сергея с размаху врезался в перину. – Давай лекарство, мне больно!

Нина Аристарховна неторопливо поднялась и поплыла к чайному столику. Так же медленно она наклонила бутылку, переливая лекарство в чашечку, и шагнула к кровати. Горящим взором он следил за ней, протягивая навстречу дрожа­щую руку и, будто во сне, увидел, как чашечка выскальзы­вает из ее белых пальчиков и падает на пол, рассыпаясь на множество осколков, а настойка маленькой лужицей растека­ется по паркету.

- Мне очень жаль, сударь, но опия больше нет! - строго сказала она, глядя Сергею прямо в глаза.

- !!! – Он с трудом проглотил, чуть было не сорвавшееся с губ ругательство. – Ты специально это сделала! Я пожалу­юсь дяде!

- Как вам будет угодно.

Нина повернулась к нему спиной и вышла из комнаты. В слепой ярости он схватил подушку и запустил ей вслед.

Так четырнадцать лет назад состоялось его знакомство с Ниной. Внезапное чувство к молоденькой дядиной жене не просто вскружило Сергею голову. Оно вернуло его к жизни, заставило стать тем, кем он стал: преуспевающим диплома­том, чья карьера неуклонно шла в гору на зависть всем не­доброжелателям. Страстное желание заполучить Нину в жены вдохновляло его много лет и с течением времени не ос­лабевало, а лишь усиливалось. Разумеется, он постарался, чтобы о его порочном чувстве не стало известно никому.

Поначалу люди, столкнувшиеся с Милорадовым, при­писывали его успехи протекции дяди и благоволению к их семье императрицы, но вскоре на собственном опыте убеж­дались, что имеют дело с человеком незаурядным, обладаю­щим острым умом и несгибаемой волей. Там, где требова­лось найти бескомпромиссное решение, Милорадову не было равных. И лишь он один знал, что самым большим компро­миссом в его жизни была Нина.

Ни до, ни после встречи с нею, Сергей не испытывал подобных чувств. Женщины нравились ему всегда, но так как Нина не увлекала ни одна. Возможно, дело было в ее недоступности, а может быть, в том, что являла она собою сплош­ные противоречия: внешнюю кротость и твердость характера, беззащитность и готовность броситься на помощь, изящные манеры и абсолютное равнодушие к светской жизни, любо­знательность и отвращение к сплетням. Она так разительно отличалась от всех знакомых Сергею девиц и молодых жен­щин, что он, не зная ее толком, смог почувствовать это. Не от мира сего была эта Нина. Этим и пленила Сергея, человека трезвого, здравомыслящего, отнюдь не склонного к пустой мечтательности.

Та ночь, когда разбилась чашка с опием, стала единст­венной, которую они провели в непосредственной близости друг от друга. Возвратившись в комнату, Нина подняла по­душку и в ответ на неуверенное извинение, сказала:

- Макс Фридрихович предупреждал, что у слабых людей от опия случаются нервные расстройства, так что я не сержусь.

У Сергея дыхание перехватило от злости. Ни разу в жизни никто не называл его слабым! Так что же эта девчонка себе позволяет?

Но не драться же с ней, в самом деле!

- Ты что, не понимаешь, что я теперь никогда не смогу ходить? – тихо спросил он.

В ответ она снова присела рядом:

- Откуда вам знать? Все еще впереди… Господь творит чудеса. Вы молоды, рядом с вами люди, которые любят вас – граф, ваша матушка, Харитон. Все будет хорошо!

- А вы, Нина, любите меня? – спросил он без всякого умысла, просто потому, что ему было приятно говорить на эту тему.

- Конечно, - ласково улыбнулась она, - и я вас люблю.

Сергей уцепился за ее слова, ибо это было именно то, что он неосознанно желал услышать все эти долгие дни, на­полненные горячкой и наркотическим сном.

Нина сидела рядом с ним на постели, обмахивала его веером, поила чаем и слушала бесконечные, бессвязные при­знания и никому не адресованные полужалобы-полуобеща­ния о том, что он больше никогда в рот не возьмет эту отраву и непременно встанет на ноги.

Под утро он забылся беспокойным сном, но тут у по­стели возник Степан, камердинер дяди и громким шепотом обратился к девушке:

- Шли бы вы отдыхать, матушка-графиня. Его сиятель­ство ох как расстроится, что вы такая бледная. Я посижу с Сергеем Андреичем.

Нина тихо встала, уступая место старику, и еще раз на­клонилась над Сергеем, проверяя, спит ли он. Он лежал с за­крытыми глазами, но не спал. Теперь ему было все ясно. Графиня! Как же можно было забыть о дядиной свадьбе и о невесте, которая на сорок лет моложе жениха?!

Теперь он знал все, но это ничего не меняло. Это всего лишь немного усложняло задачу. Сергей мог отказаться от чего угодно, даже от опия, но только не от того сказочного ощущения счастья, которое он испытывал рядом с Ниной. Он возьмет от жизни все, чего хотел! Он будет ходить! И Нина будет принадлежать ему! И граф тому не помеха. Ведь Сергей молод, а дядя стар. Нужно всего лишь немного подо­ждать, рано или поздно старик сам уступит свое место. И, ко­нечно, нельзя останавливаться на достигнутом. Не вышло с морским делом? Нужно делать новую карьеру!

Через два дня возвратилась мать и увезла его в Павино, а Нина, дождавшись мужа, служившего в министерстве иностранных дел, отправилась с ним к месту нового назна­чения, в Италию.

Часть первая “Генуя”

“Великие дела творит матушка-императрица, - думал Сергей Андреевич Милорадов, оглядывая из окна кареты се­ребристую от колеблющихся под ветром трав новороссий­скую степь. - Какие земли к России добавила!” Направляясь в Севастополь, он находился в приподнятом настроении. Сейчас его, любившего комфорт, не смущали ни тяготы пути по безводной равнине, ни хвост пыли, поднятой лошадьми, которая забивалась во все щелки, скрипела на зубах, пачкала его безупречной белизны рубашку и лосины. Сергея не раз­дражало даже то, что деревеньки, периодически появляв­шиеся на пути, на поверку оказывались кучкой разва­лившихся строений, у которых, зачастую, сохранилась лишь одна, обращенная к дороге стена.

Насколько Милорадову было известно, в этих краях еще никто не жил. Откуда же заброшенные деревеньки?

Народонаселение этих мест относилось непосредст­венно к сфере деятельности департамента, в котором Сергей Андреевич имел честь служить на благо российской короны. Последние шесть лет он посвятил выполнению высочайшего указа, в котором императрица приглашала всех иностранцев селиться на неосвоенных Российских землях, отличавшихся исключительным плодородием.

“Мы, ведая пространство земель Нашей Империи, ме­жду прочего усматриваем наивыгоднейших мест, до сего еще праздно остающихся, немалое число…” – так начинался цар­ский Манифест. А далее в нем говорилось, что все ино­странцы, которые пожелают сделаться колонистами, могут явиться в любое российское посольство или представитель­ство и подписать контракт. Затем перечислялись все блага и привилегии, которыми Государыня одаривала переселенцев. Здесь предусматривалось все: от отправки неимущих за ка­зенный счет, с выплатой кормовых и дорожных, до возмож­ности беспрепятственно вернуться на родину.

Благодаря этому документу Сергей Андреевич Милора­дов соблазнил на переезд в Россию не одно немецкое семейство.

К счастью, тогда, четырнадцать лет назад, Нина оказа­лась права. Сергей встал на ноги, научился ходить, превозмо­гая боль, а образования, полученного в Морском кадетском корпусе, оказалось вполне достаточно, чтобы начать службу на дипломатическом поприще. Благодаря протекции дяди, Сергей получил место помощника российского консула в Данциге, где смог под руководством господина фон Траппе организовать переселение в Новороссию зажиточных менно­нитов. Императрица была весьма милостива к переселенцам. Здесь, в отличие от своей родины, они не ведали религиозных притеснений, да и экономическая поддержка, предложенная им, была весьма существенной. Меннониты нисколько не сожа­лели о своем решении. Они открыто писали об этом на ро­дину, соблазняя тем самым других следовать их примеру. Поток эмигрантов с течением времени возрастал, а вместе с ним возрастала и благосклонность двора к данцигскому кон­сульству.

Сергей не отличался любовью к светской жизни, по­этому службу в Пруссии воспринимал не как ссылку, а как очередную ступень на своем пути вверх. В Петербурге он бывал редко и только по причине крайней необходимости. Об этом сокрушались мамаши многочисленных сто­личных невест, но канцлер, человек мудрый, не мог не оце­нить подобного рвения. Поэтому, когда минувшей весной Сергей получил приказ явиться в Санкт-Петербург, никто не сомневался, что речь идет о повышении.

Перед самым отплытием из посольства доставили два письма, одно от матери из Павино, другое из Генуи от Нины. Оба послания содержали одну и ту же печальную весть: на исходе апреля граф Михаил Матвеевич Милорадов, российский консул в Генуе, скончался на семидесятом году жизни. Мать в своем письме сетовала на то, что этак род Ми­лорадовых скоро весь вымрет а, стало быть, надо Сереженьке по­скорей жениться и обзавестись потомством. Письмо Нины было коротким и деловым. После скорбного сообщения в нем го­ворилось, что, поскольку Господь не благословил брак Ми­хаила Матвеевича и Нины Аристарховны детьми, Сергей Ан­дреевич Милорадов, племянник графа, является единственным наследником покойного и, согласно его завещанию, владельцем всего имущества, за исключением той части, что отошла вдове.

Нельзя сказать, что завещание удивило Сергея. Хорошо зная своего дядю, он и не ожидал ничего иного. Дело шло к этому уже много лет.

Хоть Сережа по-родственному величал графа Милора­дова дядей, на самом деле тот вовсе не находился с ним в близком родстве. Объединяла их фамилия да общий предок, Кузьма Милорадов, боярин, живший еще при Михаиле Рома­нове. Кузьма обогатил родовое дерево двумя ветвями, кото­рые так и закончились, одна на Сергее, другая на Михаиле Милорадове. Других родственников у них не имелось. Но, если одна ветвь при Петре Алексеевиче обзавелась графским ти­тулом и внушительным состоянием, то другая так и прозя­бала в родовом поместье под Новгородом, владея ветхой усадьбой и двадцатью семью душами крепостных.