Читаем Шаляпин онлайн бесплатно

Эта книга рассказывает о жизни и творчестве русского гения, великого певца и артиста Федора Ивановича Шаляпина.

О нем написано немало монографий, статей и воспоминаний. Продолжается публикация писем, документов, относящихся к различным этапам его жизни. Их число доходит до нескольких тысяч. Вышли два капитальных тома статей, высказываний, воспоминаний, писем. Имя Шаляпина называют, когда задумываются о природе русской артистической школы, об искусстве правды, о реализме, о системе Станиславского, о судьбах оперного театра, когда стремятся дать ответ на вечно неразрешимый вопрос — в чем природа гениальности.

Его имя называют и тогда, когда заходит речь о судьбах русской интеллигенции, о связи художника с родной землей, о том, как болезненно сказывается отрыв от нее. Тема Антея здесь незримо присутствует. Иначе и быть не может.

О Шаляпине говорят, когда вспоминают композиторов Глинку, Мусоргского, Римского-Корсакова, Рахманинова, художников Репина, Валентина Серова, Виктора и Аполлинария Васнецовых, Врубеля, Коровина, Головина, писателей Горького, Леонида Андреева, Бунина. Его имя не сходит с печатных страниц, когда возникает речь о недавнем прошлом нашей художественной культуры, потому что он воплотил в себе многие важнейшие ее черты, о нераздельности литературы, музыки, театра, живописи, скульптуры.

Поистине, Шаляпин, столетие со дня рождения которого мы будем праздновать в 1973 году, остается нашим современником. Более того, прошло уже свыше тридцати лет со дня его смерти, а равного ему преемника до сей поры не сыскалось.

Искусство гениального актера невоспроизводимо. Оно умирает вместе с ним. Ни фотографии, ни кинокартины, ни самые совершенные патефонные пластинки и магнитофонные ленты не могут, не в состоянии слить воедино то, что становится обобщенным восприятием непосредственного артистического творчества. Собранные воедино, эти источники познания искусства великого артиста все равно не способны воскресить те незабываемые впечатления, которые принесла нам когда-то счастливая возможность слышать и видеть на сцене, на концертной эстраде живого Шаляпина.

Это счастье выпало на долю людей моего поколения. Вот почему мы обязаны рассказать о том чуде, которое называется Шаляпин.

При этом, кажется мне, рассказать о гении так, такими словами, чтобы он воскрес в воображении читателя, — немыслимо. Объяснить, в чем секрет художественного и душевного потрясения, которое испытывали слушатели-зрители в России, во Франции, в Буэнос-Айресе, в Мельбурне, — нельзя. Для этого нужно, чтобы рассказчик был неслыханно талантлив и сумел изъяснить то, что немыслимо объяснить словами.

Остается одно. Рассказать главное из того, что по крупицам собрано многими и многими современниками артиста у нас и за рубежом, постараться, откинув случайное, недостоверное, а подчас и просто ложное, привести в систему то, что служит к познанию Шаляпина.

Недостающее возлагается на читателя. Он должен стать как бы соавтором этой книги. От его воображения, от его чуткости, от его умения слушать пластинку и увидеть невидимое глазу зависит очень многое…

Детство и юность Федора Ивановича Шаляпина описаны много раз.

Сам артист неоднократно намеревался написать автобиографию, в которой были бы запечатлены далеко не обычные факты истории восхождения мальчика из социальных низов до высот мировой невиданной славы. Об этом намерении часто сообщалось в дореволюционной прессе — и им самолично, и с его слов всеведущими репортерами. То писалось, что он уже приступил к мемуарам, то, что он поехал в Казань, чтобы на месте многое вспомнить.

Наконец, незадолго до Февральской революции им в содружестве с Алексеем Максимовичем Горьким, другом его, была написана широко известная книга «Страницы из моей жизни», рассказ в которой был доведен до начала первой мировой войны.

Значительно позже, находясь в эмиграции, Шаляпин вновь вознамерился писать мемуары, затрагивая в них с большой широтой тему творчества.

Эта книга была создана в Париже и вышла в свет там в 1932 году под названием «Маска и душа (Мои сорок лет на театрах)». К несчастью, в ее написании принял деятельное участие и был, очевидно, фактическим соавтором, а отчасти единоличным автором, белогвардейский журналист. Его влиянию следует приписать некоторые, дышащие недружелюбием к молодому Советскому государству страницы. Однако умонастроение Шаляпина в первые годы Октября, когда он работал в Советской России, было вовсе не таким, каким оно может восприниматься по книге «Маска и душа».

Еще задолго до тех дней, когда Шаляпин и Горький задумывали создание книги «Страницы из моей жизни», в прессе появлялись довольно обширные, хотя и разрозненные воспоминания о прошлом, записанные со слов артиста и никогда им не опровергнутые. Канва фактов биографии Шаляпина в этих отрывочных и кратких воспоминаниях полностью соответствует тому, что можно прочитать в «Страницах из моей жизни». Эта канва представляет надежный источник для биографии Шаляпина. Облик подростка воскресает здесь достаточно выразительно.

Многообразные высказывания, в сопоставлении с другими данными, позволяют рассказать о том, как рос мальчик, чем он «дышал», как складывалась его судьба в юности, рассказать без преувеличений, без домыслов, приукрашиваний или, напротив, «притемнений», без легенд и рекламно-сенсационных деталей. А таких «деталей», высосанных из пальца, более чем достаточно.

Так, например, можно найти множество сообщений, из которых «со всей точностью», на какую часто претендуют «очевидцы», явствует, что Шаляпин и Горький познакомились и подружились чуть ли не в конце восьмидесятых годов, встречались в пору их скитаний, а в Тифлисе в начале девяностых годов даже за что-то одновременно привлекались к ответственности мировым судьей, который «подробно» рассказывал, как было дело. А на самом деле Шаляпин и Горький впервые встретились лишь в 1900 году, когда один был уже известным певцом, а другой — знаменитым писателем.

Часто на страницах газет, особенно бульварных, рассказывались занятные случаи из жизни Шаляпина, приводились конкретные факты и обстоятельства. Но подобные, бьющие на сенсацию, сообщения очень часто — сплошной вымысел.

В последующем жизнь Шаляпина была на виду, вначале культурной России, позже всего культурного мира.

В ту пору каждый шаг артиста вызывал газетные и журнальные отклики. Непроверенные данные о намерениях артиста или несуществующие высказывания выдавались за абсолютно точные. Артист уставал от необходимости выступать с опровержениями.

В одних газетах артисту делали рекламу, в которой Шаляпину не было нужды, — он и без того был неслыханно знаменит. В других, а таких было немало, чаще всего искали повода, чтобы травить артиста, славу и гордость России. Фельетоны по ничтожному поводу, шумные инсценированные дискуссии, в частности о конфликтах, какие часто случались у Шаляпина с дирижерами или отдельными певцами, или по поводу его отношений с дирекцией казенных театров, — на время создавали артисту непереносимую обстановку.

Конфликты случались, оправдывать их было бы немыслимо. Но почти никогда пресса не пыталась уяснить их природу, и почти никогда всерьез не ставился вопрос о праве артиста на достойную художественную атмосферу в оперных театрах, носящих марку «императорских».

То же можно сказать о гонорарах Шаляпина. Редко кто из прославленных артистов мира зарабатывал столь огромные деньги. Но искусственно создавалось впечатление, что Шаляпин — один на свете, кто требует крупных гонораров, что он один «торгует» своим талантом. Между тем в те годы, когда эта шумиха поднималась, многие крупные артисты оперных театров мира, в особенности гастролеры, получали за свои выступления на сцене очень большое вознаграждение. Итальянские певцы, гастролировавшие в России и в других странах мира, задолго до Шаляпина получали гонорары, которые значительно позже стали именоваться «шаляпинскими».

Сказанное не снимает вопроса о роли денег в судьбе артиста. Но одновременно это выдвигает другой — неизмеримо более важный вопрос: был ли при этом Шаляпин способен на компромиссы художественного плана ради гонорара. В последнем никто не посмел бы упрекнуть великого артиста.

Думается, что много путаницы имеется в высказываниях об участии Шаляпина в первой русской революции. Случалось так, что некоторые выступления певца приравнивались к прямому участию в борьбе, которую большевики вели с царизмом. Но от «Дубинушки», исполненной в зале московского «Метрополя», от концертов в пользу рабочих и революционных организаций очень далеко до сознательного принятия артистом платформы революционных социал-демократов. В 1905 году многие прогрессивные деятели художественной культуры в той или иной степени принимали участие в выступлениях против самодержавия. Но из этого не следует, что они в ту пору были большевиками и органически связали свою судьбу с революционным движением. Шаляпин, как и иные лучшие художники той эпохи, был лишь попутчиком, конечно, временным, что и показали последующие годы.

Преувеличения в печати, неверно истолкованная информация преследовали Шаляпина и в те годы, когда, покинув Советскую Россию в 1922 году, он навсегда остался за рубежом. Этот период в его жизни и творчестве требует осторожного и вдумчивого рассмотрения. Во всяком случае, артист был гораздо дальше от активных белогвардейских кругов, чем это могло показаться в силу самого ухода в эмиграцию.

В сущности, речь идет вот о чем: каждый труд о деятелях нашей культуры миновавшей эпохи требует очень бережного и осторожного подхода к рассмотрению того, по какому руслу текла их жизнь, куда устремлялось их творчество.

Федор Иванович Шаляпин — при всем величии своей художественной натуры — личность глубоко противоречивая. И если удастся, отмечая присущие ему противоречия, раскрыть главные черты этой удивительной личности, показать, в чем сущность его творчества, можно будет считать, что долг автора перед избранной им темой в какой-то мере выполнен…

Первого февраля 1873 года в Казани, в Суконной слободе, на Рыбнорядской улице, в маленьком флигеле дома Лисицина, у архивариуса уездной земской управы Ивана Яковлевича Шаляпина родился сын Федя. Теперь в Казани не сыскать ни Рыбнорядской улицы, ни дома Лисицина. Нынче улица называется Куйбышевской, а бывший дом Лисицина носит номер четырнадцатый. Сам же флигель не сохранился.

Иван Яковлевич происходил из крестьян деревни Лугуновской (Сырцевы) Вожгальского уезда Вятской губернии. Восемнадцатилетним пареньком он покинул родные места и подался на заработки в город. Был и водовозом, и дворником, и работником у станового пристава, и помощником писаря в волостном правлении. Затем стал служить в Казани в уездной земской управе. Отличался хорошим канцелярским почерком, исправно и грамотно переписывал казенные бумаги.

С деревней все было порвано. Впрочем, маленький Федя видел в доме у родителей гостя из Вятской губернии — дядю Доримедонта, брата отца. Это был малограмотный крестьянин.

Мать Феди Евдокия Михайловна, урожденная Прозорова, после рождения сына для приработка служила кормилицей, а затем всецело занялась немудреным хозяйством. К тому же стали рождаться новые дети — сын Николай и дочка Евдокия. Оба они умерли малолетками в 1882 году от скарлатины. Болел одновременно с ними и Федор, но, единственный из ребят, выжил.

Шаляпины жили очень бедно, как, впрочем, и большинство соседей. Прожили в Суконной слободе недолго и на несколько лет выехали в деревню Аметово, на дальнюю окраину Казани, за слободой. Там и прошло раннее детство будущего певца.

Его первые воспоминания посвящены скорее жизни деревенской, чем слободской. В Аметове, с его укладом, непосредственная близость города не ощущалась. С ребятами, такими же, как он, мальчик забирался в чужие огороды, крал огурцы, лазал по деревьям, бродил по окрестным оврагам, пускал самодельных змеев. Пел с ребятами песни. На Семик и на пасху молодежь водила хороводы и пела — это хорошо запомнилось.

Дома — нужда. Лучина. Женщины прядут пряжу, рассказывают друг другу и детишкам страшные, но увлекательные истории, потихоньку поют. В памяти Шаляпина сохранилось, как прекрасно, просто и задушевно пела мать и как он ей подпевал.

Песня звучала повсюду. Казалось, что окружающие не расстаются с нею ни на минуту — ни в труде, ни в отдыхе, ни в будни, ни в праздник. А так как маленький Федя жадно ловил песни, мгновенно запоминая их, и с тонкой проникновенностью выводил их своим звонким детским голоском, то его всегда просили: «Спой!»

И он пел.

Ему говорили:

— Песня, как птица, — выпусти ее, она и улетит.

Говорил это кузнец, живший по соседству на татарском дворе, старый каретник, пропахший кожей и скипидаром, скорняк, с руками, дубленными от своей работы. И ребята, с готовностью подхватывавшие, когда он запевал.

Федя душой чувствовал народную песню, всякую, печальную, исполненную тоски и заброшенности, пейзажную, поэтически воскрешавшую близкий ему облик родины, застольную — веселую и хмельную. Федя пел, не задумываясь о происхождении слов, не подозревая, что народ поет и на слова Пушкина, и на свои, неведомо кем сочиненные. Он только понимал, что народ поет на всякий случай жизни, что на все, чем жив человек, припасена им песня.

Спустя многие годы он вспоминал:

«Сидят сапожнички какие-нибудь и дуют водку. Сквернословят, лаются. И вдруг вот заходят, заходят сапожнички мои, забудут брань и драку, забудут тяжесть лютой жизни, к которой они пришиты, как дратвой… Перекидывая с плеча на плечо фуляровый платок, за отсутствием в зимнюю пору цветов заменяющий вьюн-венок, заходят и поют: