Читаем Сервелант онлайн бесплатно

Если ты, чувак, индеец, ты найдешь себе оттяг —

Настоящему индейцу завсегда везде ништяк.

Федор Чистяков

Извините за такую вольную подмену термина «Предисловие», несомненно, гораздо более подходящего моему случаю. Но уж очень хотелось выпендриться! Вы, люди – уважаемые мои человеки, – тоже частенько выщелкиваетесь. У вас, милые и любимые мною хомосапиенсы, есть заготовочки на каждый подходящий (и, что, воистину, ужасно – почти на каждый неподходящий) случай, но почему-то вы этого стесняетесь. Точнее, стесняетесь не этого, а того, что вас, краснеющие от стыда мои, постоянно уличают в неискренности. Зря. Неискренность ничем не хуже искренности. Я так думаю. И не тушуйтесь, пожалуйста. Лучше улыбнитесь. Хорошо?

Вот и договорились.

Стало быть, здравствуйте!

Я – колбаса. Но это не значит, что у меня нет ни роду, ни племени. Точнее, род свой я вам уже назвал, повторюсь для невнимательных лопухов – кажется, так у вас, людей, называют умственно заторможенных индивидуумов: я – урожденный колбаса. Зовут меня – Сервелант. Это чтобы с вами, людьми, ассимилироваться. Раньше имя мое попроще звучало – Сервелат. Видите, одна лишь буква добавлена, а какая громадная разница в менталитете, если можно так выразиться. Фамилия – Московский. Менять не стал. Правда, красивая? Дворянская. Прозвище – Большой Змей. Знаю, знаю, слишком уж литературно-индейское. Но мне все равно нравится. Да, про племя-то заикнулся, а назвать забыл. Сам, похоже, лопухом невнимательным с возрастом становлюсь. Из сырокопченых мы. Сырокопченые, или твердокопченые, как нас еще зовут – племя среди колбас самое малочисленное, но самое гордое и многими из вас наиболее почитаемое. А еще я мужчина. И не просто мужчина, а единственный в своем колбасьем роде. Родовое имя слыхали – Сервелат? Услышав его только – даже еще не увидав, – язык не повернется с бабой меня перепутать… с Краковской там какой-нибудь или с Докторской. Но о бабах мы, ребят, попозже потолкуем, а сейчас я вам свою историю расскажу вплоть до сегодняшнего дня. Эх, как подумаю… Ладно, стоп, думать некогда. Короче…

Короче, родился я в 1970-м, в год столетия вашего тогдашнего кумира – Ленина Владимира Ильича. Прямо к столу в его честь, простите за каламбур. Благодаря оному замечательному индивиду, можно сказать, и на свет-то белый появился. Ведь если б не Ильич, так и продолжали бы народ советский бабами травить… Краковскими там, Докторскими… Простите, эмоции съедают – одним им я по зубам оказался. Так вот, родился в 70-м, мать свою не помню, умерла еще до моего рождения, поэтому даже пола ее не знаю. У нас в роду это обычный случай, рядовой, как говорится. Могу сказать только одно: была (или был? Скорее, все-таки, был) моя мамочка порядочной свиньей, раз ее (его) пустили на колбасу.

А вот отец… О! Мой отец – настоящий человек! Да, да, не удивляйтесь, именно человек. Иначе стал бы я тут с вами беседы вести. Видели вы когда-нибудь говорящую колбасу? Нет? А про говорящее полено слыхали? Буратиной называется. Сказка? Возможно. Но есть на белом свете, друзья, такая наука – генетикой зовется, – которой не только в полено, но и в любую органику, да хоть в ваши же собственные ногти жизнь вдуть, что два пальца облизать. Хотя, может, я и не прав. Но не зря же поговорка есть, что ничего невозможного нет.

Так точно. Поговорка есть. А ничего невозможного – нет.

Да, о чем мы там? А, об отце. Спасибо, Леша. Леша – это мой замечательный друг. Он после долгих уговоров решился-таки записать мою историю с моих же собственных слов. Я-то писать не умею. Нас, колбасных, как вы понимаете, в школах и университетах не учат, поэтому письменной грамотой мы, пардон, не владеем. Я – редкое исключение. Читать могу, а вот писать… Ладно, Леша, не будем пока еще благодарного читателя испытывать на жалость и терпение. Поехали дальше. Так вот, отец.

Зовут его Николаем, жив он и поныне. Слава колбасному богу! Хороший человек, участливый. Фамилия его… думаете – Московский? Э, нет! Тут я вас решительно ввел в заблуждение. Отец он мне, как бы это точнее-то выразиться? Приемный, что ли? Ладно, пусть будет – не кровный, но люблю я его от этого не меньше, чем вы своих, а может и крепче во сто крат. Фамилия его – Чудов. Николай Чудов. Так его и зовут в институте – Чудотворец. А что? Звучит. Многие сразу скажут: «Ты, мол, Сервелант Николаич, не богохульствуй, неча наших святых поминать!», и будут в корне не правы, потому как ваши святые – это ваши святые, а мой отец – мой отец и есть. А что тезки, так никто в том не виноват. Верно, Леша?

Ну вот, вроде ничего не забыл: представился, как и полагается приличному челове… пардон, гуманоиду (будем так меня называть условно, а то вроде я и не совсем человек, хотя сходство вполне реальное), про родителей сказал, историографа своего не обидел, надеюсь, скромной своей благодарностью. Даже помечтал немного о разумности всего органического, простите, жизни ради на нашей цветущей планете Земля. Всё? Всё. Можно приступать к основной части удивительного, – но это лишь на первый взгляд, – повествования.

Эх, вот прочитаете до последней строчки и невольно задумаетесь, кто из вас, настоящих человеков, прожил свои первые тридцать три года интереснее, чем я. Взять, вон, Лешу. Мы с ним ровесники, хоть я и выгляжу много старше. Но что его жизнь против моей?! Так, ерунда. Ты, Леш, не обижайся, это ж только в сравнении с моею судьбой. Правда-матушка – она, к сожалению, не всегда такая вкусная и изысканная, как деликатесная сырокопченая колбаса. Сервелат московский, например.

Ладно. Как говорит Шумахер, покатили.

Ехал я недавно в метро, в почти пустом вагоне. Поздно вечером потому что. И, чтоб времени даром не терять, наблюдал за поведением двоих слегка подвыпивших сапиенсов. Молодой улыбчивый паренек безостановочно травил солидному мужчине в каракулевой шапке удивительно смешные истории из своего детства, а тот даже не улыбнулся ни разу. Видать, проблемы в семье. Или на работе. Или проще все – полное и безоговорочное отсутствие чувства юмора.

У меня же от рассказов парня настроение поднялось здорово. Веселость какая-то накатила необузданная – настоящая русская веселость, когда и радоваться вроде бы нечему, а все равно на душе изумительно хорошо. А потом неожиданно я вдруг свое детство вспомнил. Самое раннее, когда еще и разговаривать толком не умел. И в такую глубокую меланхолию через мгновение впал, что чуть станцию свою не пропустил.

Да… детство было тяжелым. Грязным и безрадостным, но, слава неравнодушию, недолгим. Вот каким мое детство раннее было. И судьбы счастливой, естественно, не предвещало.

Помню, лежу я на грязном металлическом столе в огромном помещении. Вонища – дышать нечем. Мухи вокруг стаями кружатся, тетки в грязных фартуках туда-сюда снуют, ржут, что ахалтекинские лошади, матерятся, хватают моих сестер и братьев немытыми руками и в ящики какие-то складывают. А потом стихло все. Смотрю – никого нет, как ветром сдуло. Мясорубки замолчали, крики человеческие затихли, одно мушиное жужжание. Вот, думаю, передышка, а, может, совсем пронесло. Не тут-то было. Перерыв, наверное, у них был обеденный или технологический, или еще какой. Про перерыв это я сейчас додумываю, а тогда молодой, глупый, еще не копченый был. Что – не копченый, неразумный совсем. Логически мыслить не умел. Так, зачатки ума в теле моем мягком возникали. Гены, видимо, материнские еще не совсем скрючились. Они и ощущали все, гены эти самые. А иначе, какое объяснение придумать?! Так вот, лежу, значит, я на столе, наслаждаюсь почти исключительной тишиной, вдруг слышу писк какой-то неприятный. И препротивное такое шуршание. Нехорошо мне стало, муторно. И страшно. Предчувствие закралось ужасное, будто жить осталось лишь последнее мгновение. А ведь я еще даже недоделанный. Обидно умирать не пожив, людей нормальных не встретив, удовольствия настоящего никому не доставив, магазинов настоящих не видав… Вот, думаю, судьба – злодейка безрадостная.

Одолели меня тяжкие мысли. И ничего я вокруг уже не слышу и не вижу, дикой жалостью к себе упиваюсь…

Но, видать, есть все-таки на свете бог колбасный.

Когда через некоторое время тетки в фартуках вернулись, и мясорубки снова зашумели, огляделся я по сторонам: ба, слева и справа никого нет, а ведь братья мои, близнецы, можно сказать, рядышком лежали. Один совсем исчез, а от другого лишь рваная половина осталась. Как после боя в кинофильме про войну. Слышу, женщины материться пуще прежнего стали, крыс каких-то ругают. Я с детства умный, сразу догадался, что крысы – это те, которые своим писком во мне первобытный страх досель дремавший разбудили. Ну, решил, повезло тебе парень гораздо больше, чем братьям твоим. Теперь, может, и закоптят. И, как будто в ответ на мечты мои чувствую, берут мое тело скользкими руками, вешают за веревочку на крючок, и еду я медленно и волнующе рядом с теми из наших, кто жив после крысиного набега остался. Эх, в коптильню! Сердцем чую, в коптильню!

Бывал ли кто-нибудь из вас в настоящей русской бане?! Нет, не в гаражной электросауне со счетчиками всякими, хамоватыми стобаксовыми девочками и кафельным бассейном, а в простой деревенской парной, где трещат в обмазанной глиной печке березовые угольки, легко тянет дымком и голову кружит терпкий аромат вымоченных в кипятке веточек? А как замечательно вырваться оттуда на волю, в прохладу предбанничка, тяпнуть стопарик самогонки, закусить хрустящим огурчиком, вылететь голышом во двор, толкнув плечом скрипучую дощатую дверь и со всей дури бухнуться в хрустящий, словно чипсы, сугроб! А потом в обратном порядке. И так раз несколько, а то и больше. Вот где настоящий кайф! Меня друг мой, Сергей Коновалов, приучил. Но о нем речь пойдет тоже попозже.

Коптильня для нас, сырокопченых, все равно, что для вас русская баня. Удачное, на мой взгляд, сравнение, правда, Леша? Ты пиши, пиши. Не надо про саунный антураж вычеркивать. Это, так сказать, непреложный атрибут современной светской жизни типичного представителя среднего класса. Таково селяви, как говорится. Что, бассейн кафельный тебе не нравится? Нет? А что? А? Хамоватые стобаксовые девочки! Ну, кто ж виноват, что они Пушкину и Толстому инстант-чтиво на банкнотах предпочитают. Полагают, наивные, что накупят яркого шмотья в бутиках и станут еще симпатичнее. Дороже, значит. Ты тоже так считаешь? Нет? А, ну да, какой же ты средний класс? Ты у нас, Лешенька, типичный представитель вшивой интеллигенции. Люмпен творческого труда. Что с тебя взять, кроме мыслей твоих бредовых да идей сумасшедших? А идеями, как говорится, задницу не прикроешь, мыслями сыт не будешь. Трутень ты, Леша, присосавшийся к натруженной пуповине честного менеджера. Ты и не отрицаешь? Ну конечно, конечно! Если б не менеджеры, кто б вас тогда кормил? Кто? Фермеры? А они кто – не менеджеры? Ты не смейся. Ну и что, что на тракторе, ну и что, что навоз по полям развозит. Кормит – значит, менеджер. Был бы колхозник – первачок бы варил. Понял? Еще бы, логика у меня железная. Чай, не пальцем деланный. Чем-чем?! Не придирайся, твоя забота – записывать. Как, не будешь? Я ж не умею! Мои проблемы? Да, ты прав, мои. Мои – и больше ничьи! И я их решу! А я говорю – решу! Что? Кто словоизлияния надутой колбасы слушать будет? Да кто угодно! Эй, постой, какой еще надутой колбасы? Это ты меня так назвал? Ну…

Ладно, мир. Ты тоже нужен. Не прав я, не прав. Доволен? Ах, извиниться? Я сейчас так извинюсь, нет, ты гляди сюда, я так… Ладно, извини, пожалуйста. Я больше не буду. Прости, чувства всколыхнулись. Не каждый день книги сочиняю. Нам, гуманоидам, тоже эмоции свойственны. Мы, гуманоиды, тоже, можно сказать, душу живую имеем. Прости, пожалуйста. Пиши, пожалуйста, дальше.

Не о проститутках речь, не о менеджерах, а о коптильне. Значит, коптильня для нас, сырокопченых, что для вас – русская баня. Семь потов с тебя сойдет, грязь вся с лишним жиром выйдет, и как-то твердеешь сразу, мужаешь, я бы сказал. Никакого, братцы, целлюлита. После коптильни, если положенное время там провел, технологию, так сказать, выдержал, протухнуть очень сложно, невозможно практически. Да и вид приобретаешь солидный. Зрелый такой вид, аппетитно-искусительный. Настоящим мачо становишься. И все тебя сразу хотят. Как Бандераса. Почему Бандераса? Объясню. Ты, Леш, прямо, как с Луны свалился. Кино не смотришь? Ну, мужчины хотят стать как он, а женщины его просто так желают, бескорыстно, по-женски. Ты не хочешь? Так, ты ж не женщина, ну ты уморил! А, как он стать не хочешь? Понятно. Все с тобой ясно. Ты ж не менеджер. А каждый менеджер в душе – настоящий Бандерас, то есть этот, как его? Мачо. В душе, говорю. В мечтах, значит. А ты – не видно! Приглядываться надо… Ладно, молчу. Ты прав, спорить будем – никогда историю не закончим, а история… м-м-м… слюной захлебнешься!

Так вот, висю я… нет, вишу… Короче, болтаюсь на крючке в коптильне. Тепло. Дымком ароматным тянет, и шума не слышно. Кайф, одним словом, беспредельный. Неземной, Леша ты мой дорогой и уважаемый, кайф! Ну, ты меня понимаешь? В бане-то был? А говоришь: не понять! Понять, братец, понять! Так я в баню, то есть, в эту, коптильню, тоже только один раз ходил. И тоже в детстве. Совпадение? А ты говоришь, ничего общего у нас с тобой нет и быть не может. Может, оказывается. Вот уже и первое отыскали. Дальше, как говорится, больше.