Читаем Сергей Вавилов онлайн бесплатно

Иногда подвиг чьей-то жизни раскрывается не сразу. Человек уходит, а люди только некоторое время спустя начинают по-настоящему понимать, что он сделал. Проясняется большая мысль, привлекает ранее непонятное достижение.

Не происходит ли подобное и с С. И. Вавиловым?

Сергей Иванович Вавилов… Имя хорошо известное. Есть улицы, носящие его. Институты. Корабли.

Это имя встречается в учебниках физики и в трудах по истории науки. Люди знают, что Вавилов возглавлял Академию наук СССР, был ее президентом. Многие помнят, что он был президентом в особо ответственное время — с 1945-го по 1951 год. Когда не только залечивались раны, нанесенные стране, ее народному хозяйству второй мировой войной, но и решались новые грандиозные научные и технические задачи, поставленные жизнью.

Он возглавлял крупнейшие научно-исследовательские институты, преподавал в ведущих вузах, был главным редактором Большой Советской Энциклопедии. Писал не только научные труды (по физике и по истории науки), но и популярные книги. Вел активную общественную работу: был первым председателем Общества по распространению политических и научных знаний, депутатом Верховного Совета СССР.

Диапазон деятельности С. И. Вавилова колоссален.

Вместе с тем, в литературе о его трудах обычно отмечаются достижения, не производящие впечатления эпохальных. «Да, интересно, это важный, существенный вклад в науку, — вот чувство, с которым они порой воспринимаются. — Но только вклад. Не вехи. Не достижения, оставляющие глубокий след в науке, в делах и сознании потомков».

А были ли у Сергея Ивановича Вавилова эпохальные достижения?

И если да, то в каком качестве ученый сделал главное дело своей жизни? В качестве ли физика — исследователя света, люминесценции? В качестве президента академии, высшего организатора наук? Или как профессор, педагог? Или как популяризатор знаний?

Да, были. Но искать их, пожалуй, лучше в семенах оставленных идей и в завещанных направлениях исследований.

Не то в жизни ученого С. И. Вавилова оказалось самым ценным, что было им завершено, а то, что было начато. И что затем продолжили и развили его ученики и последователи.

Вот лишь два примера.

Имя С. И. Вавилова редко связывают с физикой атомного ядра, а ведь именно ему наша страна в высокой степени обязана замечательными успехами в этой области.

До войны ядерная физика считалась одним из самых бесполезных в практическом отношении разделов физики. Не жаловали ее и теоретики. Во всяком случае, большинство ученых проходили мимо этой темы, не считая нужным заниматься ею в своих лабораториях. Однако Сергей Иванович мимо не прошел. Небольшие вроде бы открытия в этой области привлекли его внимание. Он понял принципиальное значение открытий и их перспективность, и сам взялся за организацию работ по физике атомного ядра.

Второй пример.

Вавилов много занимался люминесценцией — холодным свечением некоторых тел, и сделал в этой области ряд открытий. Но сверх того, работая над люминесценцией, он дал толчок к практическому освоению одной полузабытой идеи Эйнштейна: об усилении излучения излучением же. В результате уже после того, как Вавилова не стало, были созданы знаменитые ныне лазеры — устройства для выработки сверхмощных излучений. Советские физики Н. Г. Басов и А. И. Прохоров, особенно отличившиеся в их создании, были удостоены Ленинской и Нобелевской премий.

Почему-то никто не подчеркивал, но ведь это факт, что, развивая идеи С. И. Вавилова, выросло столько наших отечественных лауреатов Нобелевской премии за научные достижения (к 1975 году пять из семи[1]), сколько пе побудил своими идеями ни один другой советский ученый.

Глубокое влияние оказали идеи и усилия С. И. Вавилова на развитие советской науки в целом.

Став президентом, Сергей Иванович резко изменил, улучшил организацию исследований, создал научную основу планирования науки.

Науку, конечно, планировали и раньше. Обсуждали цели, к которым надо было стремиться, намечали темы исследовательских работ. Но делалось все это очень субъективно. Один научный коллектив решал задачу так, другой, аналогичную, — иначе. Склонности и личный опыт все определяли.

Почему науку не планировали, например, как промышленное производство: объективно, строго, на основе проверенных законов? Потому что у научного исследования пе может быть той четкости в определении конечной цели, как, скажем, в плане промышленного производства. Там все выражено в цифрах: через столько-то лет добиться производства стольких-то кубометров, тонн, штук, метров или километров продукции.

В научном исследовании так не бывает. Наука ищет в Неведомом. Что найдет — известно ей не более, чем археологу конечный результат раскопок.

Неудивительно, что многие считали объективное планирование науки бессмысленным вообще. Особенно рассчитанное на длительные годы.

Наметить близкую цель исследования — куда ни шло: она видней, потому что в ней много от сегодняшнего. И достигается она преимущественно известным, современным инструментом познания. Но как планировать далекий поиск? Неизвестна цель, неизвестен познавательный арсенал будущей науки. Ясно лишь одно: неизвестное завтрашнего дня будет наверняка раскрываться преимущественно с помощью теорий и приборов, неизвестных ныне или усовершенствованных сравнительно с сегодняшними.

И все же науку планировали. Планировали, опираясь на современный научный арсенал, высматривая как близкое, так и сравнительно далекое будущее глазами настоящего.

При этом не всегда «срывались». С одной стороны, потому что, пе имея объективной основы для планирования, избегали «забираться в дебри»: ставить чересчур большие, сложные задачи. С другой стороны, потому что до войны прогресс наук революционного характера не носил и новые идеи созревали сравнительно медленно.

Положение резко изменилось после войны. Всеобщее ускорение процессов затронуло и науку. День завтрашний и в науке все больше отличался от сегодняшнего, а это, естественно, усложняло планирование исследований. И усложняло, и делало необходимым перевод его на объективную основу.

Два капитальных вклада внес президент С. И. Вавилов в организацию всей советской науки.

Практически завершил объединение основных исследовательских работ страны под единым руководством. Все лаборатории стали работать по четким планам, а эти планы представляли собою разветвления единого большого плана.

Теоретически обосновал, что надо делать, чтобы приблизить к себе открытие, хотя бы пока неведомое, не поддающееся определению.

По существу, С. И. Вавилов разработал принципы научного планирования научных достижений, показал, что надо делать для подготовки будущих открытий, для их, так сказать, предопределения.

Жизнь подтвердила правильность этих принципов. Вся наша послевоенная научная действительность в высокой степени складывалась под влиянием вавиловских идей, ставших методом, подходом.

Навряд ли будет преувеличением сказать, что мы не научились бы первыми строить атомные электростанции, не полетели бы в космос первыми, не сорвали пальмы первенства в ряду крупнейших мировых открытий в биологии, астрономии, математике, электронике, в некоторых других областях, если б не научились по-вавиловски планировать науку.

В этой книге частично использованы материалы из моей книги «Сергей Вавилов», вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей» в 1961 году. В нее вошли также материалы, собранные автором за последние четырнадцать лет и в значительной своей части нигде пока не публиковавшиеся. Исправлены пли приведены в соответствие с новыми биографическими находками многие факты и выводы издания 1961 года.

Выражаю глубокую признательность родным и близким Сергея Ивановича, оказавшим мне большую помощь ценными воспоминаниями и советами, а также ознакомившим меня с семейными архивами и неизвестными документами.

Особенно много в этом отношении сделали вдова ученого Ольга Михайловна Вавилова и их сын профессор Виктор Сергеевич Вавилов.

Много важных сведений я получил от племянников Сергея Ивановича Вавилова — Юрия Николаевича Вавилова и Татьяны Николаевны Ипатьевой, от учеников и соратников Сергея Ивановича — члена-корреспондента АН СССР Петра Петровича Феофилова и академика Ильи Михайловича Франка. А также от ушедших из жизни академиков П. А. Ребиндера и А. Н. Теренина, от профессоров А. Н. Ипатьева и В. Л. Левшина, от Е. Н. Сахаровой.

Очень помогло мне участие в моей работе академика Н. П. Дубинина и профессоров Ф. X. Бахтеева и Б. Н. Семевского, кандидата биологических наук А. И. Ревенковой и писателя М. А. Поповского, доктора философских наук И. Т. Фролова, С. И. Смирнова, В. П. и О. В. Шульцев, Г. А. Фроловской. Одни поделились воспоминаниями о членах семьи Вавиловых, другие высказали интересные замечания. Сердечно благодарю всех за помощь.

АВТОР

Знакомясь с биографиями ученых прошлого, мы часто удивляемся загадке их дарований. Как из простых семей вдруг вырастали Ньютоны и Ломоносовы? Наследственность вроде бы ни при чем. На первый взгляд ни при чем и домашнее влияние: дома, как и в бедной деревенской школе, не было ничего, способного возбудить в подростке настоящего влечения к науке. Игра природы? Неповторимая случайность? На то похоже, особенно если вспомнить исключительную редкость крупных дарований. Когда в скромной фермерской семье рождается Ньютон, то лишь один Ньютон. И всего один Ломоносов вырастает из малограмотной семьи поморов.

Пример семьи Вавиловых, однако, отвергает предположение о случайности. Родители Сергея Ивановича мало где учились. А дети их — все — выросли учеными. Сыновья Сергей и Николай прославились на весь мир, стали академиками. С многообещающими научными задатками вступили в жизнь и обе дочери.

Случайность не могла бы обеспечить столько дарований сразу. Явно действовала закономерность, неуклонное влияние всех трех факторов в счастливом их сочетании: унаследованного, воспитанного семьей и школой, принятого через самовоспитание. Было одно такое сочетание — появился первый вавиловский талант. Оно повторилось — пришел и второй талант со всеми его особенностями, включая личную и творческую неповторимость. Оно повторилось еще и еще — и возник «феномен Вавиловых» — «семьища» даровании, вписавшая не одну страницу в историю советской и мировой науки.

Многое в жизни каждого Вавилова прояснится, если мы обратимся прежде к судьбе их отца.

Иван Ильин хорошо пел на клиросе, и деревенский батюшка посоветовал отправить его в Москву.

— Из отрока выйдет толк, — сказал священник. — Однако надобно отдать его в учение. Стройный хор есть на Пресне и крестьянскими детьми пе гнушается, ибо поет для простого люда: при фабричной церкви. Вышколят там Ивана на певчего, лишь бы сам старался.

Родители повздыхали, поохали, но решили послушаться совета. На мальчика надели перешитый из отцовского армяк. Мать собрала в узелок еду и привязала к суковатой палке две пары новеньких, купленных за несколько копеек лаптей. Перед дорогой посидели. Затем будущего певчего проводили до околицы. Мать залилась было слезами, стала торопливо благословлять сына. Иван в последний раз взглянул на родную деревню и припал к матери. Потом перекинул через плечо палку с узелком и лаптями и, опустив голову, зашагал за хмурыми мужиками-попутчиками.

Было это приблизительно в 1869 году в деревне Иванково под Волоколамском[2]. Мужики там жили достаточно и были предприимчивы. Торговали льном и частенько хаживали в Москву и более далекие города России.

…Прошло немного дней, и Иван был зачислен учеником в хор при Николо-Ваганьковской церкви на Пресне. Учение давалось легко. Заботы «как прожить?» сперва не волновали: помогал отец. Новоявленный москвич быстро постигал тайны церковного многоголосия и хорошо следил за регентской палочкой. Регент хвалил мальчика и ставил его в пример другим.

Все же певчего из Ивана не получилось. Вскоре умер отец (в Петербурге, куда ездил по торговым делам. Там же, на Васильевском острове, его и похоронили). Средств к существованию больше не было. Родственники забрали сироту из церкви и определили «мальчиком» к купцу Сапрынину.

Но и на новом месте Иван не удержался долго. Неожиданно в нем проснулись склонности, о которых не догадывался деревенский батюшка. Подросток, которому едва стукнуло 12 лет, оставил «благодетеля»-купца и занял место за прилавком магазина, принадлежащего крупнейшему фабричному предприятию на Пресне.

Пресня тех времен была отдельным московским мирком. Центром же мирка, вернее, осью, вокруг которой он вращался, было большое текстильное предприятие — мануфактура, принадлежащая династии русских капиталистов Прохоровых. Даже церковь, в которой учился петь мальчик из Иванкова, являлась, по существу, «духовно-нравственным» придатком к мануфактуре.

Основанная еще в 1799 году на земле князей Хованских, «Прохоровская трехгорная мануфактура» располагалась на левом берегу Москвы-реки, на живописных холмах, называемых Тремя Горами.

Мануфактура считалась одной из самых крупных в России. Ее ситцы, бязь, сатины, бумазея, поплин, фланель, ткани с искусственным шелком, диагональ, молескин и другие изделия шли не только в губернии европейской части империи. В Сибири и Средней Азии, на Ближнем Востоке и в Китае, во многих странах Европы и Азии можно было купить недорогие, но добротные ткани знаменитой московской фабрики. Один из Прохоровых с достаточным основанием писал: «…об наших изделиях и без того каждый может сказать, что есть не подряжаемое ничему иноземному и туземному, и что вы видите, то есть собственное свое… Теперь наши товары гремят по Азии».

Ореол славы сиял вокруг большой жестяной вывески с надписью: «Товарищество Прохоровской трехгорной мануфактуры». Ее изделия удостаивались золотых и серебряных медалей на всемирных выставках в Лондоне, Париже и Вене. Представительства ее находились в Баку и Самарканде, Коканде и Варшаве, Харькове и Тегеране, Ромнах и Константинополе. Фирме Прохоровых было предоставлено почетное право изображать на своих товарах государственный герб.

Ореол славы сиял тем сильнее, что все знали о «подлом» происхождении основателя династии В. И. Прохорова: из монастырских крестьян Троице-Сергиевой лавры под Москвой.

Были внизу, а оказались на верху социальной лестницы!

Это поражало воображение и многих тешило несбыточными надеждами: «Повезло же одним, почему бы и нам не оказаться в числе счастливчиков!»

А ведь «повезло» не с помощью одних случайностей. Наживая свои богатства, Прохоровы пе брезговали ничем. Они были дерзки и предприимчивы. В 1866 году пожар охватил ситценабивную фабрику. По удивительному «совпадению» сгорели только два — застрахованные — корпуса.