Читаем Сергей Дягилев онлайн бесплатно

— На пожаре увидались, сами вспыхнули пожаром, и судьба им вышла, как пожар, — сказала напоследок няня Дуня и тяжело вздохнула. Вытерла в последний раз слёзы и от волнения продолжала теребить давно уже мокрый платок. Округлив руки, она сложила их на коленях точно так же, как напишет это художник Бакст спустя 30 лет на известном портрете Сергея Дягилева с няней.

Елена Валерьяновна внимательно слушала няню Дуню, хотя и знала кое-что из этой печальной истории от своего мужа и других очевидцев. Она ещё раз убедилась в том, что устами этой простой женщины, бывшей дворовой Евреиновых, нередко гласит народная мудрость.

Немного погодя няня встала со стула, поправила свой передник и, тихонько открыв двери, заглянула в соседнюю комнату, где спал маленький Серёжа. С явным удовлетворением она негромко сообщила, что малой барин спит, слегка почмокивая. Бросила взгляд на спокойно тикающие напольные часы, которые как будто напомнили ей: «Жизнь продолжается!» Лицо её постепенно просветлело, морщинки разгладились. Казалось, она вернула прошлому только что ею рассказанную историю трагической кончины Евгении Николаевны, которую она нянчила с самого рождения.

Эта полная сорокалетняя женщина с добродушным лицом так и не заимела своей семьи после реформы, освободившей крестьян. И «после воли», как вспоминала Е. В. Дягилева, она «всегда «своими» господами считала Евреиновых и постоянно навещала их». Когда родилась Женя, ей было всего 13 лет. Сама ещё ребёнок, но с пониманием всей важности дела, она усердно служила сподручной у старшей няни-немки.

«В день свадьбы она одевала свою барышню Евгению Николаевну к венцу и обещалась сейчас же перейти служить к ней, как только ей понадобится нянька», — записала Елена Валерьяновна, глубоко тронутая душевной преданностью няни Дуни, которую она называла чаще всего полным именем — Авдотьей Александровной. Она не только оценила, но и полюбила няню, ставшую, по сути, членом их семьи. И та отвечала взаимностью своей новой хозяйке. Из их немногословных бесед Е. В. Дягилева нередко черпала такие сведения, которые в житейской суете самой ей было трудно заметить.

Собрав воедино все фрагменты услышанного от мужа, свекрови, няни, сестры покойной и других свидетелей, Елена Валерьяновна в «Семейной записи о Дягилевых» изложит историю непродолжительной, но действительно горячей любви Павла Дягилева и Евгении Евреиновой. Она представит её как живую картину, вероятно, порой сгущая краски, и расскажет во всех подробностях. А начнёт с пожара, случившегося на одной даче в Царском Селе летом 1868 года, который тушили молодой кавалергард Дягилев и его приятель, тоже из кавалерии. К забору горящего дома сбежались дачники-соседи, среди них милая девушка. Она стояла, «не сводя глаз с фигуры Поленьки, мелькавшей в клубах дыма». (Поленька — это и есть Павел Дягилев; так его звали на русско-французский лад родители, сёстры, братья, друзья, а позднее и Елена Валерьяновна.)

Тогда он отважно боролся с пожаром и второпях не сразу заметил, как другой огонь вошёл в его сердце, «пронзённое стрелой купидона». Вскоре он ещё раз поймал на себе взгляд прекрасной незнакомки. «С этого часа нить её жизни таинственно сплелась с нитью его жизни и вошла в историю дягилевской семьи», — высокопарным слогом обобщит Е. В. Дягилева. Затем она опишет блестящую кавалькаду в Павловске, где Павел нечаянно обознался, спутав Евгению с её сестрой Ольгой Брандорф. Не забудет и про катание влюблённых на коньках в Юсуповском саду. С изрядным юмором расскажет о многочасовых наблюдениях Павла, вооружённого полевым биноклем, за домом Евреи-новых на Измайловском проспекте, а также о его тайном превращении — ради смеха — в лихого извозчика Ваньку-Ромео на облучке, увозящего свою милую в церковь.

В Петербурге Евгения жила с давно овдовевшей матерью и старшей сестрой, но совсем не знала радости в семье. Варвара Николаевна Евреинова откровенно её не любила, как и ещё одну свою дочь — Ольгу, которая вышла замуж за офицера, благодаря чему ей удалось вырваться «на свободу» и впредь не подвергаться нелепым материнским упрёкам, запретам и наказаниям. И только одна из трёх дочерей была её любимицей — старшая «кривобокая» Лидия. Любовь и ненависть Варвары Николаевны всегда доходили до крайностей, без всяких с её стороны сожалений, и никто в семье не мог понять этого. Несчастная Женя, по словам Е. В. Дягилевой, «вечно волновалась и трепетала от горя и негодования». Однажды, ещё до замужества Ольги, проходя по Аничкову мосту, она в отчаянии предложила сестре «броситься вместе в Фонтанку». Однако благоразумие и надежды на лучшее тогда победили. После Ольгиной свадьбы Женя постоянно гостила то у сестры, то у тётки Хитрово в Царском Селе, где она как раз и очутилась на упомянутом пожаре.

А между тем её роман с кавалергардом развивался. Зимой они стали беспрепятственно и часто встречаться у Ольги Брандорф. «К весне 1869 года они дали друг другу слово», — сообщает Елена Валерьяновна. Значит, главный вопрос, касавшийся их двоих, был решён положительно. Конец лета они провели в Малороссии в имении Брандорфов, куда Дягилев приезжал вместе со своим другом, уланом Баралевским, после поездки с ним же к отцу в пермскую Бикбарду. Любовь заметно изменила пылкого Поленьку. Он гарцевал и взлетал — как влюблённый Пегас — на крыльях любви.

Его молодецкая удаль не прошла мимо глаз «папаши», Павла Дмитриевича, который писал в Петербург своей старшей дочери Анне Философовой о приезде в Бикбарду её брата: «…при пристальном внимании, был узнан, ещё за версту, кавалергардский Юлий Цезарь. Можете себе представить, какое было <…> свидание с целованием, земля дрожала и от радостных криков и крепких обниманий». Появлению Павла, как сообщал отец, «предшествовал за два часа Станислав, одетый денщиком, с белою фуражкою, поднявший на ноги всю Бикбарду для встречи рыцаря».

Этому «рыцарю» недавно исполнился 21 год. И теперь ему нужно набраться терпения на целых два года вперёд, поскольку его желанному союзу с Женй препятствовал закон, не дозволявший военным вступать в брак до двадцати трёх лет. Но были и другого рода препятствия. Служба в лейб-гвардии Кавалергардском полку — самом привилегированном в России, шефами которого начиная с Екатерины I всегда были императрицы, — как ни странно, не могла дать Павлу Павловичу Дягилеву материальной самостоятельности. Он по-прежнему во многом зависел от родителей. Чтобы как-то решить эту проблему, осенью он перевёлся в учебный эскадрон в Новгородской губернии, в одно из больших аракчеевских поселений на берегу Волхова — Селищенские казармы. Изредка ему удавалось вырваться из гарнизона на денёк-другой в Санкт-Петербург.

За своё нетерпеливое желание — как можно скорее оказаться рядом с Женй — однажды он чуть было не поплатился жизнью. Случилось это поздней осенью. «Волхов только что встал, — рассказывает Е. В. Дягилева, — …никто не брался ни везти, ни провожать его через реку, тем более что наступала ночь; мужики советовали обождать до утра, но Поленька ждать не хотел, позвал своего лакея, и они отправились вдвоём. Как только они вступили на лёд, он так затрещал, что Станислав испугался и отказался следовать за барином; тогда Поленька побежал вперёд один. Под каждым его шагом раздавался зловещий треск, но он благополучно добрался до того берега, попал вовремя на поезд и полетел к невесте».

Горячий и отчаянный Павел часто действовал на авось, но порой оказывался неплохим стратегом. Не зря же он получил военное образование, кстати, вопреки желанию матери, иначе представлявшей будущее своего сына. Поступить в военное училище ему посоветовал Г. Д. Корибут-Кубитович, муж старшей сестры Марии, которого Анна Ивановна Дягилева сразу же невзлюбила за ярко выраженный нигилизм и называла не иначе как Марком Волоховым, по имени персонажа романа И. А. Гончарова «Обрыв». Находчивый зять отлично знал, как вывести тёщу из равновесия и, не преминув обменяться любезностями, прозвал её Анной Грозной.

Когда до мамаши дошли слухи об увлечении Поленьки девицей Евреиновой, она «встала во всеоружии, по обыкновению со всей страстностью своей натуры». Начались семейные распри, и адмиральская дочь Анна Ивановна со всеми её наилучшими представлениями о добропорядочности превратилась в серьёзное препятствие для счастья влюблённых. Её главной мишенью оказалась скверная репутация мадам Евреиновой, «ещё недавно гремевшей своей красотой и лёгким поведением». «Яблоко от яблони недалеко падает», — заявила она и даже слышать не желала о том, чтобы познакомиться с возлюбленной сына.

Неожиданно Павел нашёл слабое место в женской логике и поставил вопрос ребром — даст ли мать своё согласие на его брак, если отец благословит, — да или нет? Хотя Анне Ивановне пришлось ответить «да», она не теряла надежды, что этого не случится. Ей казалось, что время всё обдумать и уладить по-своему у неё найдётся. Но изнемогавший от нетерпения влюблённый кавалергард немедленно телеграфировал в Пермскую губернию папаше. Ответ из Перми был быстрым и коротким: «Согласен, благословляю». Анна Ивановна никак не ожидала такого поворота событий, но взять своё слово обратно не могла и почувствовала себя окончательно проигравшей сражение.

Свадьба, довольно скромная, состоялась до наступления Петровского поста, 19 мая 1871 года. Молодые венчались в кавалергардской полковой церкви во имя святых Захария и Елисаветы. На Фурштатской улице в доме Дягилевых был организован большой, но непродолжительный обед. Уже вечером молодожёны отъехали в Селищенские казармы. «Там их ждала торжественная встреча. Весь состав эскадрона на ногах, факелы освещали им путь, крики оглашали воздух, и когда молодые вошли к себе, офицерство обступило дом с неистовым «ура», — сообщает в «Семейной записи» Елена Валерьяновна.

На следующий день Поленька писал родителям: «Спешу уведомить Вас, что мы, слава Богу, благополучно добрались до дому <…> Много ещё приходится поработать над квартирой. Сегодня прибыла наша столовая мебель. <…> Завтра идём делать визиты. Милая Мамаша, не знаем, как отблагодарить Вас и Папашу за всё то, что Вы для нас сделали. Постараемся, где только можно будет, высказать Вам нашу благодарность…» Ниже приписка Жени: «Крепко целую Вас за все вещи, которые Вы нам дали. Сервиз так хорош, что я целый день на него любуюсь <…> Понемногу устраиваемся, всё приходит в порядок… Надеюсь, милая Мамочка, что Вы исполните своё обещание и приедете к нам. Ждём Вас с большим нетерпением».

Примирение Анны Ивановны и Жени, очевидно, состоялось ещё до свадьбы. Более того, они с первой встречи почувствовали взаимную симпатию. «Правда, Анне Ивановне всегда стоило лишь захотеть, чтобы очаровать сердечностью и лаской, — отмечала Е. В. Дягилева. — …Сердце это было гордое, иногда, может быть, жестокое, но далеко не холодное и доступное восторгу. С тех пор в нём всегда звучала к Женй нотка умиления». Мамаша вскоре действительно приехала к молодым в Сёлищи, одна из первых. Потом приезжали папаша Павел Дмитриевич, младший брат Поленьки Николай (студент университета), сестра Жени — Ольга с мужем Василием Брандорфом. Молодые Дягилевы и сами ездили в Петербург, а иногда бывали и на популярных музыкальных концертах в Павловске. В конце лета стало известно, что у них будет ребёнок. Осень и зиму они провели в «селищенской глуши». Однажды поздним вечером они катались на тройке, которую некоторое время преследовала стая голодных волков со светящимися в темноте глазами. В тот год в окрестных лесах развелось особенно много волков, они отваживались появляться даже в коридорах жилых помещений военного городка.

Селищенские казармы были одним из образцовых архитектурных комплексов, построенных в первой четверти XIX века по инициативе графа А. А. Аракчеева. Сохранившиеся после Второй мировой войны руины манежа и штабной церкви до сих пор производят величественное впечатление. Военный городок на правом берегу реки Волхов строился по проекту архитектора В. П. Стасова с участием крупного специалиста по манежам — инженер-генерал-майора Л. Л. Карбоньера. Совместными усилиями они добились весьма оригинального решения новгородских манежей, внешний вид и интерьеры которых производили на современников чрезвычайное впечатление своими колоссальными пространствами. Кроме грандиозного манежа площадью более пяти тысяч квадратных метров в комплекс военного городка входили церковь, большой плац, две казармы, дома офицеров и командира полка, кордегардия (гауптвахта) с каланчой, госпиталь, школа, конюшни и несколько других хозяйственных строений.

Из истории Селищенских казарм известно, что в 1838 году здесь недолго служил в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку великий русский поэт Михаил Лермонтов. Он жил в доме холостых офицеров, так называемом «доме сумасшедших», и, по утверждению однополчан, исписал все стены комнаты стихами, а позже их закрасили во время ремонта. Там же он написал несколько картин, посвящённых своим воспоминаниям о Кавказе.