Читаем Сережа Боръ-Раменскiй онлайн бесплатно

Близъ Москвы, въ одномъ изъ самыхъ живописныхъ и въ то время обильныхъ лѣсами и рощами уѣздовъ, на берегахъ быстрой и свѣтлоструйной рѣки Десны стояли одна противъ другой двѣ богатыя барскія усадьбы, раздѣленныя рѣкою. Обѣ онѣ построены были на полугорѣ, отъ обѣихъ, по скату, сходили сады къ самому берегу рѣки, а сзади большихъ домовъ зеленѣли березовыя и липовыя рощи, такъ что обѣ усадьбы тонули въ зелени.

На лѣвой сторонѣ рѣки, на довольно высокомъ и крутомъ берегу ея, былъ построенъ затѣйливый съ миніатюрными башнями и чудными балкончиками и балконами деревянный домъ съ претензіями на готическій замокъ. Владѣлецъ его былъ Сидоръ Осиповичъ Ракитинъ, сынъ небогатаго купца города Ростова. 18 лѣтъ отъ роду онъ взялъ у отца небольшую сумму денегъ и отправился въ Сибирь; черезъ 15 лѣтъ онъ возвратился на родину богачомъ, владѣтелемъ большихъ золотыхъ пріисковъ. Отца онъ не засталъ уже въ живыхъ, а мать свою любилъ крѣпко и почиталъ. Онъ съ неописанною радостью купилъ ей домъ, разукрасилъ его и поселился съ нею. Случайно познакомился онъ съ семействомъ князя Осокина, очень бѣднаго, жившаго въ родовой, подгородной усадьбѣ, съ дочерьми, а дочерей счетомъ было пять; всѣ онѣ, вырастая безъ особаго образованія, читали, что могли достать у знакомыхъ, знали съ грѣхомъ пополамъ по-французски и имѣли, какъ говорили сосѣди-помѣщики въ насмѣшку, краткое понятіе о всѣхъ наукахъ. Старшая, 17-лѣтняя княжна Зинаида, полюбилась Ракитину, и онъ женился на ней. Когда княжна вышла за Ракитина, всѣ говорили, что она согласилась на бракъ въ виду того, что женихъ обѣщалъ ей успокоить стараго князя, заплатить долги, которые его измучили, и помогать ея семейству. Ракитинъ сдержалъ слово: родовую усадьбу князя Осокина выкупилъ изъ залога, поправилъ и украсилъ. Меньшихъ княженъ помѣстилъ въ пансіонъ и институтъ и наблюдалъ, чтобы тесть ни въ чемъ не нуждался. Зинаида Львовна, вышедши замужъ, воспользовалась богатствомъ мужа для своего образованія. Она выучилась языкамъ и черезъ 6 лѣтъ послѣ замужества могла считаться весьма образованною женщиной. Мужа она уважала и была ему чрезмѣрно благодарна за все то, что онъ дѣлалъ и продолжалъ дѣлать для ея семейства; она цѣнила очень высоко его честность, сердечность и правдивость. Сидоръ Осиповичъ былъ красивый мужчина ярославскаго типа, бѣлолицый, голубоглазый, высокій, прямой и станомъ и нравомъ, добрый, но безъ всякаго образованія и манеръ. Жену онъ любилъ, баловалъ, ни въ чемъ ей не отказывалъ, но любилъ похвалиться и похвастаться властью мужа. Онъ самодовольно говаривалъ: „Мы, мужики, бабамъ воли давать не любимъ“. Иногда онъ измѣнялъ фразу и улыбаясь изрекалъ: „Мы, мужики, у ногъ жены не валяемся, какъ бары“. Несмотря однако на похвальбу эту, Зинаида Львовна имѣла на него огромное вліяніе, и послѣднее слово, слово рѣшающее, оставалось за нею. Она была въ домѣ главное колесо, главная пружина, центръ, около котораго все вращалось. Только въ дѣлахъ по устройству состоянія и управленія пріисками и многими имѣніями Сидоръ Осиповичъ совѣтовался не съ женою, а съ своимъ другомъ Андреемъ Алексѣевичемъ Безроднымъ, который сопровождалъ его въ Сибирь и съ нимъ воротился. Съ тѣхъ поръ онъ всегда жилъ въ его домѣ, получая значительное жалованье, какъ главный управляющій всѣми имѣніями. По его просьбѣ, усадьбу Ракитина назвали Иртышевкой, въ память о Сибири, которую любилъ Безродный, и, весьма вѣроятно, не оставилъ бы, если бъ не дружба, связывавшая его съ Ракитинымъ. Безродный былъ правою рукою своего друга и довѣрителя и пользовался уваженіемъ и любовью всего семейства. Зинаида Львовна оцѣнила и его преданность и его практичность и слѣпо слѣдовала его совѣтамъ, лишь только дѣло касалось до какого-либо практическаго дѣла. Самъ же Безродный, послѣ друга своего Сидора Осиповича Ракитина, любилъ, лелѣялъ, обожалъ меньшую и единственную дочь Ракитиныхъ, Соню. Не иначе звалъ онъ ее, какъ „мое сокровище“, а въ минуты нѣжности: „безцѣнное сокровище“. Душа-дѣвочка, говорилъ онъ о ней и находилъ полное сочувствіе въ отцѣ, который души не чаялъ въ своей хорошенькой умницѣ Сонѣ. Два эти друга баловали ее взапуски, и избаловали бы ее несомнѣнно, если бы отъ природы не была она одарена мягкостью, нѣжностью и кротостью рѣдкими.

Кромѣ этой дочки, у Ракитиныхъ было два сына, оба погодки и старше сестры; оба здоровые, рослые, румяные, сильные, настоящіе сыновья отца, тѣломъ въ него, а нравомъ, — ну сказать это трудно, потому что, вырастая въ роскоши и холѣ, они не знали никакихъ предѣловъ для своихъ причудъ и прихотей. Учились они не то что плохо, но и не прилежно. По соглашенію родителей, дѣти Боръ-Раменскіе и дѣти Ракитины учились вмѣстѣ у однихъ учителей. Успѣшнѣе всѣхъ училась Соня.

На правой сторонѣ рѣки Десны красовался большой, каменный, старинный домъ, и аллея вела отъ него къ старинной бѣлой церкви, которая блестѣла на яркой зелени молодой рощи. Церковь была построена во имя Знаменія Богородицы, отчего и усадьба и самая деревня, находившаяся вблизи, назывались Знаменскимъ. Зпаменское принадлежало адмиралу Антону Степановичу Боръ-Раменскому, человѣку старинной фамиліи, прославившейся многими воинскими подвигами еще во времена Димитрія Донского и позднѣе, при царяхъ Иванѣ IV и Петрѣ Великомъ. Самъ адмиралъ Антонъ Степановичъ прибавилъ не одну лавровую вѣтвь къ славѣ предковъ; онъ отличался особенною храбростью при осадѣ Севастополя, былъ тяжко раненъ и заслужилъ два Георгія: одного въ петлицу, другого на шею. Послѣ заключенія мира онъ не могъ продолжать службы, потому что страдалъ отъ тяжкихъ ранъ, вышелъ въ отставку и уѣхалъ лѣчиться въ Теплицъ. Тамъ встрѣтилъ онъ прелестную, молоденькую дѣвушку, которая, пріѣхавши съ больнымъ отцомъ, нѣжно за нимъ ухаживала. Она овладѣла сердцемъ храбраго адмирала, и онъ женился на ней; она не принесла ему богатства, но зато ея добродушіе, веселость, красота и чарующая грація прельщали рѣшительно всѣхъ, и она слыла за недоступную невѣсту. Роду она была стариннаго, и ея отецъ, полный генералъ, по фамиліи Лукояновъ, уговорилъ дочь принять предложеніе адмирала Боръ-Раменскаго, хотя адмиралу было уже 45 лѣтъ отъ роду, а Серафимѣ Павловнѣ Лукояновой минуло только 20. Женившись, адмиралъ, имѣвшій значительное состояніе, поселился съ молодой женой въ своей прекрасной подмосковной; его тяжкія раны не позволяли ему вести жизнь свѣтскую, да и вкусы его были таковы, что онъ предпочиталъ деревню и запятія по хозяйству — вечерамъ и собраніямъ большого города. Жена его, хотя любила и свѣтъ и наряды, но покорилась желанію мужа, а потомъ занялась четырьмя дѣтьми, которыя родились одинъ послѣ другого. У Боръ-Раменскихъ было два сына и двѣ дочери, о которыхъ рѣчь впереди. Иногда, а осенью и зимою частенько, Серафима Павловна скучала, и длинные зимніе вечера одолѣвали ее; но мужъ такъ любилъ, такъ лелѣялъ, такъ баловалъ ее, что она не могла жаловаться на судьбу свою. Съ первыхъ годовъ замужества домъ ея былъ всегда полонъ гостившихъ родныхъ, пріятельницъ, подругъ дѣтскихъ и юношескихъ лѣтъ, и многочисленной свиты, какъ звалъ адмиралъ компаніонокъ, русскихъ и иностранокъ, приживалокъ, нянь, и впослѣдствіи гувернантокъ и учителей. Боръ-Раменскіе жили широко и едва ли не проживали въ деревнѣ больше, чѣмъ многіе другіе, равные имъ по состоянію, проживаютъ въ городѣ. Чего только у нихъ не было? И оранжереи съ тропическими растеніями, и лошади замѣчательной красоты, и чистокровныя англійскія, и другія, собаки, и птицы, рѣдкіе голуби, и яркоперые попугаи, и обиліе всякаго рода экипажей. Одного только не допускалъ адмиралъ: верховыхъ лошадей для жены и дочерей. „Это дѣло не женское!“ сказалъ онъ однажды кратко, и тѣмъ порѣшилъ вопросъ. Впрочемъ, Серафима Павловна, маленькая, деликатная, робкая, нисколько не добивалась играть роль амазонки; всегда одѣтая изящно, по послѣдней модѣ, она любила выйти на массивное каменное крыльцо своего стариннаго дома, опираясь на руку мужа; любила сѣсть съ нимъ въ высокій кабріолетъ или покойный шарабанъ и прокатиться на красивой, но смирной лошади, защищенная отъ солнца городскимъ зонтикомъ или отъ вѣтра и сырости новомоднымъ пледомъ и ватеръ-прувомъ. Серафима Павловна, достигнувъ 37 лѣтъ, казалась гораздо моложе своихъ лѣтъ. Ее можно было принять, и какъ часто принимали ее люди незнакомые за сестру ея старшей дочери. Когда начинается разсказъ нашъ, этой старшей дочери, Вѣрѣ, минуло уже 16 лѣтъ. Она была высокая, полная, красивая дѣвушка, съ роскошными каштановыми волосами и большими, широко разрѣзанными сѣрыми глазами, съ ослѣпительнымъ цвѣтомъ лица и пунцовыми крупными губами; ея добродушный видъ подкупалъ всякаго, но ея неподвижность и постоянная улыбка скоро надоѣдали. Она была здоровая, красивая, кровь съ молокомъ, дѣвушка, но безъ всякаго выраженія въ красивомъ лицѣ.

Годомъ моложе ея былъ братъ ея, Сергѣй, названный такъ въ честь прадѣда своего, знаменитаго въ лѣтописяхъ отечественныхъ войнъ, генерала Боръ-Раменскаго. За Сергѣемъ шелъ сынъ Иванъ и, наконецъ, всѣхъ меньшая дочь Глафира. Сергѣй въ ту пору, когда начинается разсказъ нашъ, имѣлъ отъ роду 15 лѣтъ, отличался пылкостью нрава и рѣдкими способностями къ изученію языковъ и нѣкоторыхъ наукъ. Онъ былъ мальчикъ росту средняго, бѣлокурый, голубоглазый, лицомъ блѣдный, станомъ тонкій, какъ стебель, и чрезвычайно, хотя и безсознательно, граціозный во всѣхъ своихъ движеніяхъ и пріемахъ. Его густые, волнистые волосы напоминали своимъ цвѣтомъ спѣлую рожь, а его длинныя не по росту руки заставляли предполагать, что онъ еще вырастетъ. Братъ Сережи, Ваня, плѣнялъ всѣхъ. И онъ былъ голубоглазый, но его волосы, красоты дивной, останавливали на немъ взоръ всякаго. То не были рыжіе волосы, но бѣлокурые, съ золотымъ отливомъ, тѣмъ золотымъ отливомъ, который любятъ улавливать на полотнѣ талантливые живописцы. Черты лица его были необыкновенно правильны, будто отточены, и цвѣтъ лица, блѣдный, придавалъ еще болѣе прелести прелестнымъ чертамъ. Было нѣчто столь плѣнительное въ выраженіи его лица, что всякій на него заглядывался, а мать буквально не могла наглядѣться на своего милаго, изъ всѣхъ дѣтей наиболѣе любимаго, сына. Въ домѣ и старый и малый обожали меньшого барина, и самъ онъ, доброты рѣдкой, всѣхъ любилъ. Съ дѣтства его любимое, часто повторяемое, слово было: жалко. Онъ сожалѣлъ о всѣхъ и сострадалъ всему, начиная отъ дворной цѣпной собаки, которой аккуратно носилъ ѣсть, и послѣ завтрака и послѣ обѣда, и которую самъ спускалъ съ цѣпи всякій вечеръ, до дочери управителя, надъ которой всѣ смѣялись, потому что она была и дурна собою, и глупа, и капризна. Никогда у Вани не было гроша; лишь только отецъ или мать дарили его деньгами, какъ находились у него неотложныя нужды, и деньги исчезали съ неимовѣрной быстротой. Старой скотницѣ надо было сшить душегрѣйку; сироткѣ, внуку прачки, кафтанъ, а у кучера пропала не вѣсть куда уздечка и старая шлея. Сохрани Боже, узнаетъ управитель, со свѣту сживетъ Аггея кучера; да и мало ли что? У сторожа не было валенокъ, а Сережѣ такъ давно хотѣлось имѣть изъ Москвы хлыстикъ для верховой ѣзды. И Ванины деньги уходили, да еще какъ! Оказалось, что Ваня затратилъ цѣлый цѣлковый, принадлежавшій старой нянѣ, но няня — дѣло извѣстное — отдастъ все, что имѣетъ, милому Ванечкѣ. Да и не случалось еще ни разу, чтобы Ваня забылъ, кому онъ долженъ: какъ получитъ деньги, такъ и бѣжитъ прежде всего отдать свой долгъ. А если случалось ему занимать у сына Ѳедосея, главнаго садовника, Софрошки, или, какъ звалъ его самъ Ваня, Софроши, то онъ отдавалъ ему долгъ свой съ излишкомъ на покупку бабокъ. Въ бабки Ваня любилъ играть, и Софрошка былъ ему всегдашній товарищъ и всегда набивался: „Баринъ, не надо ли вамъ взаймы? Мнѣ крестный намедни далъ двугривенный“.

— Спасибо, не надо, — говорилъ Ваня. — Отчего же это твой крестный такъ расшибся?

— Онъ богатъ, у, какъ богатъ! отвѣчалъ Софрошка съ гордостью: — у него въ Москвѣ своя ранжерея. Намедни былъ и одарилъ меня. А я бы съ моимъ удовольствіемъ, потому слышалъ, что Ѳедюха собирается прійти къ вашей милости.

— Зачѣмъ?

— Онъ въ ночное наряженъ, а у него кафтанишка ужъ больно худъ, — вѣдь сирота, кто о немъ позаботится!

— Онъ не приходилъ ко мнѣ, — сказалъ Ваня задумчиво.

— Ну, гляди, придетъ. Такъ я потому…

— Спасибо. Мнѣ не нужно денегъ теперь.

Ваня, несмотря на крайнюю доброту, былъ необычайно смѣтливъ и уменъ; онъ зналъ, что Софроша себѣ на умѣ, и набивается съ своимъ двугривеннымъ въ надеждѣ получить четвертакъ.

Меньшая всѣхъ Глаша Боръ-Раменская была, какъ и Ваня, золотоволосая, но золото курчавыхъ волосъ Вани на ея головѣ превратилось въ золотое руно, сказать попросту, Глаша была совсѣмъ рыжая. Съ этимъ цвѣтомъ волосъ сама Глаша никогда не могла помириться, тѣмъ больше, что съ ранняго дѣтства слышала восклицанія въ родѣ укора: „Боже мой, — говорила Серафима Павловна, складывая руки, — рыжая, совсѣмъ рыжая! У Вани на головкѣ золото, а у ней на ея головищѣ, — потому что у ней не голова, а цѣлое воронье гнѣздо, — жесткіе кудри изъ красныхъ волоконъ. Бываетъ же бѣда этакая!“ И Серафима Павловна вздыхала.

— И въ кого эта барышня уродилась, — говорила няня, качая головою: — у Вѣры Антоновны и Сереженьки волосы — рожь спѣлая, шелкъ серебристый; у Ванечки — золото самородное, а Глаша красна волосами, какъ звѣрокъ какой!

— Рыжая Глашка! закричалъ однажды въ припадкѣ гнѣва, поссорившись за неправильный ходъ въ крокетѣ, Сережа, и этимъ восклицаніемъ переполнилъ чашу досады Глаши. Она озлилась и вцѣпилась въ брата, за что была немедленно уведена наверхъ и оставлена безъ полдника.

Съ этихъ поръ восклицаніе: „злая Глашка! рыжая Глашка!“ выводили ее изъ себя и были строго запрещены дѣтямъ; а все же случалось, что при ссорахъ кто-нибудь шепталъ себѣ подъ носъ эти запрещенныя восклицанія, и Глаша сердилась и, случалось, плакала отъ гнѣва.