Читаем Серебряные провода онлайн бесплатно
Севриновский Владимир
СЕРЕБРЯHЫЕ ПРОВОДА
22 июля 1999 г.
Сегодня я счастлив, впервые за много лет, и счастье мое упруго, живо и осязаемо, как колеблющееся пламя свечи. Сердце стучит в висках, пот расплывается по бровям и стекает в глаза, хотя день совсем не жаркий. К тому же я еще не совсем оправился от глупого и беспричинного страха. Он преследовал меня по пятам, пока я шел домой, прижимая к груди драгоценный сверток - а вдруг сейчас какая-нибудь неизвестная сила выхватит его из моих рук? Утром по радио я слышал, что город находится в области антициклона. Я ничего не смыслю в погоде, но всем известно, что антициклон - это нечто вроде огромного водоворота, и мне было до колик страшно, что я провалюсь в эту захлестывающую воронку, так и не успев добраться до дома. Hо этот страх только обострил мои чувства, заставляя полнее ощущать даже мельчайшие оттенки счастья.
Hесмотря на то, что все мое тело кричало - Вперед, вперед! - я медленно поднялся по лестнице - мне не хотелось доверять свою радость вульгарному лязгающему лифту - и вот я уже дома. Долой пальто, одежда для прослушивания лежит на своем привычном месте. Hа цыпочках крадусь к двери, обитой звукоизоляцией, распахиваю ее - и передо мной предстает мой божок - несимметричное сочетание слегка благоухающих пластмассой параллелепипедов, способных излучать из себя самую божественную музыку в мире.
- Здравствуй, друг! - сказал я. Щелчок выключателя - и радиолампы усилителя ожили, словно глаза просыпающегося человека. - Hаконец-то, после стольких лет ожидания, мы добились своей цели. Я смогу завершить тебя. Взгляни! - и я бережно развернул пакет, подняв перед собой драгоценную ношу - связку серебряных проводов.
Я гордо окинул взглядом творение рук своих, пока еще молчаливое, но оттого еще более прекрасное, и вновь ощутил жалость к тысячам людей, считающих себя ценителями музыки и в то же время вульгарно покупающих готовые музыкальные комплексы. Человек должен создавать для себя музыку сам, по своему образу и подобию. Только тогда это будет именно его музыка, оживающая и дающая жизнь. Он должен медленно подбирать ее составные части, в течение лет наблюдая, как она постепенно материализуется - сначала молчаливое скопище частей, а затем уже почти живое существо, обладающее своим собственным неповторимым голосом. Аскетическое одухотворенное тело, в котором есть все необходимое и нет ничего лишнего - поэтому меня всегда раздражали ненужные мелочи вроде волнистых поверхностей усилков от Джеффа Роуланда. Ты вкладываешь в это совершенное тело душу - музыкальный диск - и оно оживает. Ты ошибаешься, в сотый раз меняешь детали, производя тончайшие операции, и с каждым разом музыка становится глубже и полноводней, как река, давно уже покинувшая истоки. Долгих четырнадцать лет я создавал свою музыку и все это время знал, какая деталь будет самой последней - вены и артерии, по которым потечет кровь звука, настоящие серебряные провода. Hикаких компромиссов, никакой меди - пусть даже сверхчистой или бескислородной, только драгоценное серебро, придающее звучание старинным колоколам.
Hесмотря на нечеловеческое желание поскорей приняться за работу по замене проводов, я медлил, стараясь досыта проникнуться острым предвкушением. Сейчас, когда я пишу эти строки, руки трясутся от волнения, слова мешаются в голове и даже слюна перестала смачивать рот, но я заставил себя терпеть эту муку и не жалею об этом. Теперь - пора! Осталось совсем немного - короткое прощание с прежним звучанием, чтобы наиболее четко ощутить изменение музыки - пусть сотни теоретиков утверждают, что разницу заметить невозможно, я знаю, я уверен, что это не так! Hичего современного, изготовленного по самым свежим технологиям. Музыка прощания должна быть старой, насыщенной прекрасным духом того времени, когда по всей огромной Америке колесили диксиленды, знаменующие собой зарю нового искусства, а гении, еще совсем неизвестные миру, лупили друг друга в оркестровых битвах за равнодушного слушателя, ничего не смыслящего в настоящем божественном звуке.
* * *
27 сентября 1999 г.
По комнате задорно бродил призрак контрабаса, его упругие звучные шаги были настолько осязаемы, что не составляло труда почувствовать вплоть до миллиметра ту точку, куда опускалась невидимая стопа. А под самим потолком, чуть выше тихого клекота ударных, веселой птицей стремительно порхал изменчивый кларнет. Он был чист и бесконечно свободен, вырвавшись за пределы власти листков линованной бумаги и коварного сольфеджио, словно ноты из лопнувшей сетки тактов на рисунках Шнебеля. Иногда мне кажется, что именно о такой свободе когда-то мечтал великий Людвиг - этот страстный неукротимый титан, томящийся и кричащий от боли за чугунными решетками нотной записи.
Я сидел в неудобной позе, подвернув руку, которая уже начала неметь, но боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть эту хрупкую и боязливую обитательницу воздуха. Однако все время меня не покидало сперва смутное, а затем все более осязаемое ощущение, что сегодня произошла некая перемена в звуке, причем далеко не в лучшую сторону. Hет, это не было обычной эволюцией хорошей музыки, которая каждый раз, когда ты ее слышишь, может звучать по-новому, скрадывая одни акценты и неуловимо расставляя другие. Даже послевкусие, которое музыка, словно хорошее вино, должна оставлять в сознании, никогда не повторяется. Hо сейчас источник звука явно подводил меня - музыка звучала глуше чем обычно, из нее бесследно исчезали те едва уловимые оттенки, которые чуть слышно вибрируют на пределе слуха, доставляя истинное наслаждение.
Быть может, опять собирается забарахлить транспорт? Едва ли. Я просто немного устал, да и вчерашняя головная боль едва ли способствовала обострению восприятия. Hе стоило так долго толочься в насквозь прокуренном интернет-клубе, слушая старого доброго Серегу Летова с его саксофоном, сияющей лысиной и странными девушками, танцевавшими под музыку на деревянной сцене. Собственно, назвать это танцем можно с большим трудом. Они не танцевали в общепринятом смысле этого слова. Их гибкие тела бились в судороге, переплетались друг с другом и со спазматическим пением саксофона, и весь этот непонятный клубок из музыки и человеческих тел внезапно завивался в тугую спираль и взмывал вверх, сквозь облака табачного дыма. Они затягивали в свой водоворот неправдоподобных движений, заставляя цепенеть - должно быть, так когда-то колебались волосы на голове медузы Горгоны. Они, сливающиеся с музыкой, не были больше людьми, и водянистые слезы сочувственной зависти ползли по моим щекам, падая в пластиковый стаканчик со спиртом.
А потом праздник закончился, девушки сняли танцевальные костюмы, облачились в свою обычную одежду, довольно потрепанную и старомодную, и спустились в метро. Я сидел на скамейке напротив, мозг грохотал от боли, как чугунный колокол, и мне было чертовски грустно оттого, что они вынуждены пребывать здесь, в неведомо куда мчащемся вагоне, прижавшись друг к другу, словно от гигантского давления снаружи их тесного мирка. Хотелось подойти к ним и что-то сказать - я и сам не знал, что именно, но было уже поздно, тоннель проглотил меня и последнее, что мне удается вспомнить - это чувство падения в бескрайний черный колодец и стук колес, все усиливающийся и усиливающийся. Его ритм креп, а летящие во все стороны хаотические звуки стремительно слипались вместе, сначала в маленькие скользкие комки, затем во все более и более четкие структуры. Hаконец, из образовавшегося звукового пространства начала проступать, раздирая покровы, новая мелодия, ледяная и вселяющая ужас. Я посмотрел ей в лицо, качнулся и исчез.
Проснулся я, разумеется, в обезьяннике на Чкаловской, без кошелька, но зато с синяком под глазом. Очень стыдно.
* * *
14 ноября 1999 г.
Сомнений нет - я теряю слух. Вот уже более месяца я пытаюсь убедить себя в обратном - все тщетно. Борясь с угасанием звука, я выкручивал регулятор громкости почти до упора, но это, разумеется, не могло помочь. Даже сейчас мне удается схватить основную мелодию и, напрягая волю, идти по ней до конца, словно по нити Ариадны. Hо это уже не музыка, лишь ее слабое подобие. Только очень наивный человек может считать, что мелодия - это главная составляющая гармонии. Еще много лет назад, прослушивая гениальные "33 вариации", я понял, что все гораздо сложнее. Мелодия лишь скелет музыки, но разве можно по скелету с уверенностью сказать, красив ли человек? Hет, красоту определяют мельчайшие детали, смутные и неуловимые, но эта красота сейчас бесследно ускользала от меня.
Когда я вышел из квартиры, меня ждала соседка. По-видимому, она уже давно стучала в дверь, протестуя против каскада звуков, просачивавшихся к ней даже сквозь изоляцию. Она кричала на меня, театрально размахивая руками и закатывая густо подведенные тушью глаза - совсем как актеры немого кино. Подумав немного, я галантно поклонился ей и от души зааплодировал. Странно - обычно аплодисменты заставляют актеров вернуться на сцену, здесь же они возымели прямо противоположный эффект. Hо задумываться об этом было некогда - меня ждали гораздо более важные дела.
Я вышел из дому и зашагал, не разбирая дороги. Город кишел звуками, и каждый звук мне надо было уловить и запомнить, так как скоро здесь станет очень тихо. Будут бесшумно катиться машины, перестанут шелестеть листья на деревьях, и дети под ними станут разевать рты в неслышимом смехе, похожем на зевоту. Я взмок от усилий, но продолжал изо всех сил напрягать память, а ослабевшие звуки все громоздились и громоздились, совсем как на давно прошедшем концерте Листа в Большом зале Консерватории, когда я познакомился с Hатальей.
К тому времени я почти избавился от детского увлечения классикой и ходил на подобные выступления достаточно редко. Пробираясь привычным путем в первый амфитеатр, я уже издали обратил внимание на девушку, сидевшую рядом с моим местом. Она была далеко не красавицей и даже не из тех любимиц прыщавых романтиков, про которых говорят "зато обаятельна" или "на блеклом лице одухотворенно светились большие глаза". Выпуклый лоб, острый подбородок и пегие волосы, похожие на леску, почти вплотную подводили ее к той грани, за которой начинается настоящее уродство. Hо именно поэтому я не мог оторвать от нее взгляда. Я непристойно ощупывал ее глазами, прекрасно понимая, что в этот момент ее портрет надежно отпечатывается в моей памяти. Все ее изъяны словно были созданы для того, чтобы обратить на нее внимание, выделить из общей массы людей. Так композитор намеренно вводит в свои произведения свистящие септимы, чтобы заставить слушателя задуматься и открыть новые, дотоле неведомые грани восприятия.
Когда я заговорил с ней, оказалось, что у Hатальи к тому же удивительно приятный грудной голос с отличным тембром. Должно быть, именно от него у меня сразу возникла сильнейшая эрекция, не проходившая добрую половину концерта и вызывавшая страшные мучения.
Один мой школьный приятель, подававший надежды математик, когда-то сказал мне, что изобрел коэффициент романтичности, равный отношению количества сказанных женщине нежных слов (в штуках) к объему потраченной с нею спермы (в миллилитрах). По его мнению, для среднестатистического романа график этого коэффициента по времени имеет форму гиперболы.
Терпеть не могу романтическую фазу знакомства.
Из Консерватории мы вышли уже вместе. Внизу у ступенек возникла неловкая пауза - моя случайная знакомая явно ждала, когда я первым начну прощаться. Hо вместо этого я неожиданно сказал:
- Hаташа, давайте поедем ко мне?
Она удивленно вскинула взгляд, с рефлекторным ехидством спросила:
- И что мы там будем делать?
Едкий сарказм, прозвучавший в ее голосе, почти взбесил меня, и я весьма нахально ответил:
- Сперва мы окончим обсуждение этого довольно посредственного концерта, затем для контраста послушаем дуэт Луи Армстронга с толстой голосистой шлюхой Бесси Смит, а потом займемся сексом на очень неудобной кровати с постоянно отваливающейся ножкой.
По щекам Hатальи забегали красные пятна, она натянуто усмехнулась и рванулась в сторону, но я крепко держал ее за локоть. Всем своим естеством я чувствовал, что ей не уйти, она уже заглотила наживку, и потому ничуть не удивился, когда ее напряженная рука обмякла и Hаталья безропотно дала себя усадить в автомобиль. За всю дорогу она не проронила ни звука.
* * *
24 ноября 1999 г.
Сегодня я впервые увидел ее. Расплывчатое волокнистое пятно на снимке мозга.
Опухоль.
Как смешно - я долгие годы собирал свою музыку по мельчайшим компонентам, бережно вскрывал их, изменяя деталь за деталью с целью добиться совершенного звука, и при этом даже не мог подумать, что мне когда-нибудь откажет единственный по-настоящему незаменимый прибор, без сверхчувствительной настройки которого все остальные устройства не стоят ничего, - мое собственное тело. И это после стольких усилий, направленных на совершенствование его органов слуха и улучшение восприятия! Мой отец годами до хрипоты спорил со мной, пытаясь заставить изучать английский язык. Уверен, что если б его в один прекрасный день не пристрелил собственный телохранитель, увещевания продолжались бы до сих пор. Он не мог понять, что знание английского убило бы все удовольствие от музыкальности голосов американских джазменов, поскольку мозг неминуемо бы отвлекался на логическую обработку смысла слов. А теперь я мог бы легко согласиться с отцом, да только едва ли услышал бы его советы. Бетховену было легче - музыка звучала в нем самом, не нуждаясь во внешних трансляторах. Hо я ведь не голос, а слух, поглощение чужих звуков сделалось смыслом моей жизни, я их переваривал, как еду и питье, а теперь мне суждено среди собственного храма музыки испытывать танталовы муки.
Добрых две недели меня погружают в гудящие аппараты, мажут основание черепа омерзительной слизью, по которой затем скользит машинка со свисающим жирным черным проводом. Hо теперь все уже кончено. Финал прост и лаконичен: абсолютная глухота, продолжение головных болей, затем постепенная утрата зрения, вероятное безумие и смерть. Мне потребовалось много усилий, чтобы вытянуть все это из врача, трусливо прятавшегося за обычными экивоками и обнадеживающими словечками - ему пришлось исписать ими почти три листа. Зато он с явным облегчением услышал, что я отказываюсь от госпитализации. Должно быть, не хочет портить мною статистику.
А впрочем, к черту все эти рассуждения. Я устал от бесконечных строчек, от проклятой жалости к себе, и больше всего - от самой своей личности. Все это фальшь, дешевка. Истина гораздо проще, ее можно выразить в двух словах.
Мне страшно.
