Читаем Серебряная клятва онлайн бесплатно

Серия славянского фэнетзи «Сказания Арконы»

"Серебряная клятва", Екатерина Звонцова

"Обращенный к небу", Василий Ворон

"Пути волхвов", Анастасия Андрианова

"Полозовка", Наталья Энте

– Конечно, нет, мой мальчик, им не дали остаться. И, думается мне, не зря.

Льётся с неба стылый звёздный свет. Дремлют колокола; на широкой крыше маяка, продуваемой всеми ветрами, ярко горит пламя в невзрачном цветке каменной чаши. Пляшут в бархатной синеве золотые всполохи, указывая странникам путь к белокаменной столице, её крепким воротам, по створкам которых простирает резные языки священное гербовое солнце Остра́ры. Там, внизу, монетами пересыпаются зычные смешки бездельничающих стражников. Здесь, наверху, только трещат тихонько беспокойные искры-светляки.

Светлокудрый мальчик греет у огня руки. Высокий старец в чёрной ризе посматривает на него из-под седых, то и дело сонно смыкающихся ресниц. На иссечённом морщинами лице читается: ох, если бы юный княжич не задавал столько вопросов, если бы хоть ночью не изводил ими добрых государевых прислужников. Дались ему глупые сказки…

– Но почему, А́нфиль? Ведь они были в беде!

– Не всякому, кто в беде, надо помогать, знаешь, Хе́льмо?

Мальчик хмурится в ответ на скрипучую истину, смотрит, отвернувшись, в устланную распаханными полями безлесую даль. Он вряд ли внемлет совету: звонарь-смотритель А́нфиль, на маяк к которому княжич иногда залезает, – для него скорее забавная древняя диковина, чем советчик. Наставником он давно признал другого государева человека, взявшего для Солнечной династии десяток городов только за последние несколько лет. Ему отдано это сердце и все помыслы. Он, лукавый, неустанно вбивает в юную голову, что на всякий крик о помощи нужно ответить, во всякую простёртую руку вложить монету или же, схватившись за эту руку, вытащить бедолагу из трясины. Вредные наущения в нынешние времена, тем более для неоперившегося птенца, и так-то бедового: то убежит за городские стены, то подерётся, то увяжется в поход, притаившись в чьём-нибудь сундуке. Нет, не для Хельмо эти наущения, скорее для тех, кто, когда он вырастет, будет прикрывать его грудью в бою. А с него хватит и направлять, лихо гарцуя на лучшем царском коне. Да только в отца растёт мальчишка. И в мать. Не закончил бы так же…

Старый Анфиль обречённо вздыхает. Хельмо, недовольный тем, что услышал, продолжает горделиво глядеть вдаль и забавно сопеть тонким, острым носом. Прежде чем он задал бы какой-нибудь совсем уже невозможный вопрос, старик решает пояснить:

– Побоялись жители долины, ведь чужеземцы были язычниками. Верили они, что защищает их Святое Семейство, боги Цветного огня. Эмельди́на – императрица Алого пламени и покровительница очага. Иларва́н – император Рыжего пламени, хранитель воинов. А́нни, Я́но, Йе́ри – юная принцесса и два принца, с жёлтым, голубым и зелёным пламенем. Семейство дарило язычникам удачу и задабривало природу, чтобы она не погубила однажды глупых людей. Но она погубила. И всё-таки, даже когда остров Ин-Сафран, как и всю Ледяную гряду, поглотила Гневная Вода, забрав и жителей, и их богатства и знания, – язычники не отреклись. Выжившие принесли веру сюда на своих звероносых драккарах. Да только можно ли стучаться за приютом с чужой верой? С верой в пламя?

– Чем плох огонь? Мы же тоже спасаемся им. Он тёплый. И не укусит просто так. Поумнее иной собаки будет.

Говоря, Хельмо улыбается, водит ладонью над чашей, и языки пламени словно ластятся, тянутся за пальцами, искрят и – а может, подслеповатому старцу кажется? – слегка меняют цвет. На алый… жёлтый… зелёный, голубой, снова рыжий. Анфиль торопливо трёт глаза, потом так же торопливо ударяет мальчика по руке.

– Обожжёшься. Кому влетит тогда от Хи́нсдро, тебе, что ли, ветреная голова?

Хельмо фыркает, но послушно складывает руки на груди, прячет в голубых рукавах своего справного кафтана. Он и сам знает: дядя не будет рад ожогу и не упустит случая выбранить старого монаха-звонаря, которого не жалует. А строгий наставник не отменит по такому пустяку ежеутренний поединок. Княжичу и так-то не победить, а каково будет держать тяжёлый палаш в покрытой волдырями руке?

– Опасен огонь, – раздумчиво произносит Анфиль, глядя сквозь дым. – Коварен. И чужеземцы коварны. Среди тех, кто просил приюта в долине, большинство были рыжими, как пламя войны. И хотя пришли они с миром…

– Их всех-всех прогнали туда?

Впрочем, ответ Хельмо знает сам, ведь дядя – важный государев боярин – не раз подводил его к настенной карте и очерчивал остриём серебряного кинжала мир. Земли Вестримо́нской долины: Дом Солнца – Острару и Дом Луны – Осфола́т. Гне́здорн – горную цепь железнокрылых людоедов. Дальние лесные и низинные королевства – утончённые, пестрящие заковыристыми именами и цветами на гербах. И, конечно, Све́ргенхайм – голую пустошь Ледяных Вулканов на самом краю света. Страшное место.

– Император Солнца и Луны – тогда мы были ещё единой Поднебесной Арда́рией – предложил им принять нашу веру и, если примут, остаться. Но ни предводитель, ни большинство тех, кто плёлся за ним, – даже дети, женщины, старики, – не согласились. Из всего их народа, может, десять-пятнадцать измученных несчастных кинулись своему вождю в ноги, упрашивая дозволения отречься от огненных богов. Он отпустил их, пожалев: всё-таки не одна неделя прошла в голодном странствии, не все это странствие пережили. Сам же он с остальными ушёл, чтобы поселиться там, где и живут сейчас его потомки. Так, вестимо, было суждено. Пустошь ведь полнится огнём, который они так чтят.

Анфиль смолкает, ворошит посохом уголья; блестят позолотой вырезанные по каменной древесине жаворонки. Хельмо опять переводит взор вдаль, а затем, забравшись на парапет и лихо усевшись – но так, чтобы старик не бранился, не грозил, что можно и сверзнуться, – спрашивает:

– А правда, что огонь Ледяных Вулканов каждый год очищает их землю от скверны, и потому они почти не знают болезней и живут по сто лет?

– Правда. Как и то, что если кто-то не поднимется в высокогра́ды на время Великих Извержений, огонь съест его, не оставив даже пепла.

– А правда, что, очистив землю, огонь делает её тёплой и плодородной, и там всходят лучшие хлеба, овощи, ягоды, и собирают там иногда несколько урожаев в год?

– Правда. Как и то, что всё, не собранное до извержений, огонь съедает, и в холодные года, если посевы не успевают вызреть, целые семьи гибнут от голода. Да ещё земля там каменистая, тяжко её возделывать…

– А правда, что дети там смолоду учатся лазать на вулканы, и спасаться от пламени, и сражаться, и потому в Свергенхайме – лучшие воины?

– Правда. Как и то, что, хотя с Гнева Воды прошли века, жителей в Свергенхайме мало. Чтобы пойти войной на самое крошечное Цветочное королевство, им пришлось бы уйти почти всем, оставить посевы и по возвращении – если проиграют войну и не получат земель, – голодать.

– А правда…

– Не пора тебе спать, Хельмо? – наконец не выдерживает старик, устало смеясь. – Что ты донимаешь меня? Ну что ещё ты желаешь узнать? Правда ли, что их доспехи куются на живом огне и потому так легки и крепки? Правда. Правда ли, что пьют они талую воду с кратеров спящих вулканов, и потому кожа их бела как снег, хоть и усыпана веснушками? Правда. Правда ли, что всё, о чём они мечтают, – клочок земли, где могли бы возделывать поля и пасти скот, но никогда не получат этой малости? Правда.

– Никогда, – повторяет мальчик. – Это несправедливо. Наш Бог однажды пожалеет их. Он ведь разбил Полчища Тьмы, спас проглоченные небесные светила. Неужели он не даст глупым дикарям кусочек земли?

– О мой милый Хельмо… Зачем ты так добр?

– Потому что они не сделали мне зла.

Старик с любопытством щурится.

– А если сделают?

Анфиль успевает поймать блики пламени в безмятежно-огромных серых глазах, успевает заметить и мелькнувшую улыбку – ровный оскал белых, уже полностью сменившихся зубов. Пружинисто и ловко юный Хельмо спрыгивает с парапета и без угрозы или бравады, плавным рассчитанным жестом опускает ладонь на рукоять кинжала, покоящегося в ножнах на поясе.

– А если сделают – пожалеют. Но пока хотел бы я с ними…

– Хельмо! Хельмо!

Раскатистая россыпь зычных голосов. Внизу, в чернильном сумраке, – пятна ярко-жёлтых масляных фонарей. Стража боярина Хинсдро, как всегда, ищет и, как всегда, знает, где найти убежавшего княжича. С крыши маяка он, покоряясь судьбе, уже поднимает свой, заточенный в особое, «царское» красное стекло, фонарь и зычно кричит:

– Иду! Прощай, Анфиль!

Звеня шпорами, он вприпрыжку сбегает по винтовой лестнице. Старик не провожает его взглядом – смотрит на тёмный горизонт, прислушивается. В прохладном воздухе, пронизанном звёздным сиянием, ему слышатся не только птичьи трели, не только топот стрелецких сапог, не только весёлые мужские голоса и звонкий голосок мальчика, знающего каждого дядиного человека по имени и приветствующего их как старших приятелей.

Есть ещё другое.

Кто-то поёт.

Там, вдали – за краем долины, за скалистыми грядами, за реками – кто-то сейчас поёт.

Далеко разносятся песни Свергенхайма – Пустоши Ледяных Вулканов. Сильны голоса её жителей – рыжих язычников с лицами белыми, как горный снег. Высоко возвели они города, спасаясь от злобы вечных своих соседей, изрыгающих пламя, с надменной высоты глядят на весь прочий мир, не давший им приюта. Никогда больше они ничего не попросят – так повелел, умирая, их последний вождь. И лишь песни напоминают им о том, что навеки потеряно, – песни да солнечные крапинки веснушек.

Каждую ночь матери Свергенхайма поют своим беспокойным, не привыкшим ещё к злой стуже младенцам, раскачивая тихонько плетённые из грубой шерсти, кусачие колыбельки. Песни те – о затонувшем острове, о единственном солнечном острове на самом краю Ледяной Гряды. О горячих его источниках. О болотах, заросших морошкой. О лесах, вырастающих выше гор, и о зверях с мудрыми взглядами колдунов. Остров весь тонул в цветах. Там вольно и спокойно жилось, там не было ни метелей, ни вулканов, ни голодных годов, и, казалось, так будет вечно. Но нет вечного, ничего вечного, не вечны даже боги.

Ища покоя и тишины, надежды и утешения, все матери Свергенхайма поют своим малышам эти песни. И качают колыбельки бледными руками, и глядят в заснеженную пустоту ночи, и смыкают ресницы, когда меркнет наконец злое, искристое северное сияние. И страшно то, что остров – настоящий остров, забытый ныне картографами, но когда-то слывший Ин-Сафран, Зелёной Жемчужиной в Снегах, – постепенно сам становится лишь легендой. Никто уже не верит, что он восстанет из глубин, что перестанет гневаться океан, затопивший Гряду, когда растаяли её ледники. Никто не верит…

А нового дома всё нет.

Густые волосы мальчика цветом похожи на медные монеты и на воинственное пламя. Перебирая морщинистой рукой жёсткие кудри, отводя самые непослушные с острого лица, смягчённого сном, старая королева и сама успокаивается, дышит ровнее. Вспоминает строки, которые пела когда-то сыну – принцу, едва ставшему королём. Сколько было тогда у неё тревог, сколько времени провела она в храме, в молитвах, сгорбившись перед серебряными ликами Защитников, перед пылающими подле иконы Святого Семейства бессчётными рядами свечей. Непросто пришлось Э́ндре в давней войне с собственными вассалами, непросто было голодному Свергенхайму, когда запылали его едва-едва зазеленевшие нежными всходами поля. Мятежные рыцари же смеялись из укреплённых высокоградов, в амбарах которых достаточно было пищи для долгой осады. Хлеба и мяса оказалось намного больше, чем мужества выстоять и свергнуть сюзерена. Но сколько промыла она ран своему мальчику, сколько просидела над ним после долгих боёв, сколько проклинала покойного супруга, окружившего себя самой гнилью из всех, кто только мог бы служить короне.

Ныне тоскливая песня поётся уже не Эндре, давно занявшему трон и предавшему все непокорные головы огню вулканов. Поётся она его бастарду, с которым королева-мать Ладдилия коротает безнадёжный плен в Осфолате.