Читаем Семеро братьев онлайн бесплатно
Алексис Киви (1834—1872, настоящая фамилия — Стенвалл) по праву считается основоположником национальной финской литературы.
Сын деревенского портного, он в детстве пас скот, а когда ему исполнилось двенадцать лет, его отправили в народную школу в Гельсингфорсе. Однако, не имея средств к существованию, Киви принужден был вернуться в деревню, где некоторое время обучался ремеслу отца.
В 1857 году, сдав экзамены, Киви поступил в университет, и с этого времени начинаются его занятия литературой.
В 1860 году он пишет романтическую трагедию «Куллерво» на героический сюжет, заимствованный из «Калевалы». В это время Киви сближается с национальным движением, борющимся за освобождение Финляндии от шведской гегемонии в области культуры и за полноправное развитие финского языка (так называемые фенноманы).
Движение это, в начале XIX века поощрявшееся царским правительством ввиду его антишведской направленности, после 1848 года было поставлено под подозрение за слишком явные демократические тенденции, и участники его подверглись гонениям. Несколько лет подряд цензура запрещала печатать какие бы то ни было произведем ния на финском языке, кроме книг религиозного содержания.
Произведения Киви, выходящие в свет в шестидесятых годах, появляются, таким образом, в атмосфере борьбы за национальную финскую литературу и носят отпечаток ее самобытности.
Однако Киви не разделяет целиком идей фенноманского движения, находившегося под знаком буржуазного экономического развития.
Он отрицательно относился к капиталистическим формам хозяйства, бурно развивавшимся в Финляндии с середины XIX века, и лишь в порядке компромисса склонялся к примирению с буржуазной современностью.
Сила и оригинальность его главного произведения — романа о семи братьях — в ярко выраженной антибуржуазной тенденции, в мечте о вольной народной жизни, нашедшей воплощение в неповторимых образах ее главных героев и в особом — полусказочном-полулегендарном — сюжете книги.
Киви прекрасно знал жизнь и быт финского народа, он горячо сочувствовал бедному крестьянину, стонавшему под гнетом помещика, чиновника и пастора. С нежностью живописал он природу родной страны, стремясь возродить народные легенды, сказки, песни.
В его произведениях отразились как героические сказания прошлого, так и живая современность и городской быт, обрисованный автором то в тонах едкой сатиры, то мягкого юмора.
Личная судьба Киви сложилась несчастливо. Одинокий, почти всегда без денег, обреченный на полуголодное существование представителя городской богемы, он лишь немногие годы своей жизни провел в условиях, благоприятствовавших творческому труду. Именно в эти годы написаны его лучшие пьесы и роман «Семеро братьев» (1870). Алкоголизм, на почве которого у него развилась душевная болезнь, рано свел его в могилу. Лишь после смерти писателя его произведения, а в особенности его роман, по достоинству были оценены на его родине, а с годами приобрели мировую известность.
Демократические тенденции творчества Киви, его народный юмор, его умение давать острые реалистические зарисовки различных социальных типов и схватывать характерные бытовые детали — все это черты, которые в разной степени и с различными оттенками воспроизводятся в творчестве финских писателей последующих поколений. И здесь в первую очередь следует назвать имена Марии Иотуни и М. Лассила. В особенности это относится к юмористической повести Лассила «За спичками», в которой метод обрисовки персонажей, построение диалога, своеобразная смесь реалистического описания с юмористическим преувеличением — все напоминает наиболее яркие страницы Киви.
Среди пьес Киви, в гротескных тонах рисующих подлинный быт финской деревенской бедноты, особенно интересна изобилующая острыми сюжетными положениями пятиактная комедия «Сапожники Нумми» (1864), своей атмосферой напоминающая творчество великого датского драматурга XVIII века Хольберга (главным образом деревенскую комедию Хольберга «Иеппе с горы»).
В другой — одноактной — пьесе Киви, в «Помолвке» (1866)[1], проявляется характерное для него грустно-юмористическое противоречие между душевной нежностью его героев и их неумением облечь глубокое чувство в соответствующие поэтические слова. Когда жалкий портняжка Апели, которого бросила невеста, бессовестная, продажная Эва, предается своему горю, его дружок, — тоже портной и такой же старый холостяк, как он, — не умея найти иных слов утешения, угрожает ему: «Да ты что, Апели, никак и вправду собираешься загрустить? Попробуй только, ей-богу, я первый двину тебя по уху!»
И, чтобы развеять тоску, оба друга в конце концов пускаются в пляс, — «на полусогнутых ногах, коленями внутрь», — под незамысловатую песню мальчишки-подмастерья:
Однако если в драматургии Киви, несмотря на самобытность и яркость ее образов, все же ощутимо влияние комедийной традиции, то в романе «Семеро братьев» творчество его достигает наибольшей оригинальности, глубины и силы.
Роман «Семеро братьев», собственно говоря, не является типичным романом. По внутреннему своему содержанию это скорее громадная, непомерно разросшаяся сказка, в центре которой стоят семь братьев-богатырей (число символическое и для сказки весьма характерное). Роман строится как серия фрагментов-эпизодов, в которых драматически оформленный диалог перемежается с прозаическими вставками. Каждый такой обширный фрагмент посвящен какому-нибудь очередному приключению братьев — построение, даже внешне напоминающее отдельные песни героического эпоса.
При этом — в особенности в начале романа — братья почти никогда не выступают поодиночке, и это опять-таки наводит на мысль об особой, слитной природе их образов. Правда, мы очень скоро начинаем различать их по характерам, уже несколько индивидуализированным, однако действуют братья все же до поры до времени все вместе и тем самым опять-таки напоминают семь братьев-воронов или семь карликов в известных народных сказках.
Каждый из семи братьев олицетворяет собой какую-нибудь одну черту человеческого характера: Юхани — первичную стихийную полноту природной жизни, Туомас — грубую физическую силу, Аапо — трезвый разум, Симеони — религиозное смирение, Тимо — туповатую хитрость и расчетливость, Лаури — поэтическую мечтательность, Эро — ироническую насмешливость, острый ум.
Таков этот необычайный «коллектив», который действует и живет в романе как некое единое целое. Его слитности не противоречат и размолвки и споры братьев: это — скорее как бы лишь различные «голоса души», борьба различных мотивов в сердце человека, и большей частью все же, после длительных пререканий, жарких споров, даже драк, одно какое-либо мнение приводит к общему согласию, к восстановлению прежнего единства.
Слитное, «обобщенное» существо и сознание братьев достигает гротескной заостренности в эпизоде сватовства, когда выясняется, что все братья, кроме младших — Лаури и Эро, любят одну и ту же девушку, к которой отправляются вместе, гуськом, свататься. А насмешник Эро в шутку предлагает даже, чтобы проворная Венла стала женой всем им вместе! Получив «коллективный» отказ, братья — опять-таки все вместе — отправляются на выучку к кантору, держа каждый в руках только что купленный, новенький букварь. Иногда, описывая совместные действия братьев, автор и сам не различает их по именам. Так, рассказывая о том, каким способом совершался их переезд в лес, он сообщает:
Первую ночь в лесной землянке братья проводят неспокойно. «И отчего
Кто же такие эти семеро братьев, во имя какого идеала живут они на страницах романа? Отец их был страстным охотником, ради охоты он забросил хозяйство, не сеял и не пахал. К вольной лесной жизни, подальше от тягостного и упорного труда, стремятся и братья. Они хотят жить в лесу, стрелять дичь, когда вздумается, воровать репу с чужих огородов, удить рыбу, гонять круг на лесной поляне, а то просто париться в жаркой бане и потом коротать время, слушая фантастические рассказы о былых временах или распевая песни.
«Чтобы не умереть, нам придется малость попользоваться чужим добром», — говорит Юхани, имея в виду различные охотничьи или огородные похождения. Однако, по сравнению с тем миром корысти и несправедливости, который их окружает, «преступления» братьев кажутся детской забавой. В вопросах правовых братья вообще стоят на особой позиции «естественного» закона, они не хотят грабить чужое добро, но и не отказываются присваивать себе то, что оказалось ненужным владельцу. Так, спасая свою жизнь, они убивают быков Виэртолы, но до поры до времени не трогают мяса, которое принадлежит хозяину. Однако он все не является за своими тушами, и они грозят испортиться. «Тогда братья решили воспользоваться мясом и до поры до времени пожить в свое удовольствие».
Следуя народным представлениям о естественной правде жизни и о равных правах каждого человека на вольное существование, братья восстают против окружающего их мира, этой «кучи навоза», этой «ямы», этого «преддверия ада», они сетуют на неправедный суд с его запутанными следствиями и крючкотворством законников, проклинают попов и чиновников с их книгами и протоколами, бегут адских соблазнов большого города.
Бунтарское начало, заложенное в образах главных героев и вместе с тем в самом романе, находит выражение и в острых сатирических портретах, рассыпанных по страницам книги. Осмеянию и разоблачению за жестокость, непроходимую тупость, корыстолюбие и стяжательство, суетность и тщеславие подвергаются представители церкви и государственной власти, помещики и городские господа. В рассказах Юхани о жизни в городе (он побывал там, когда гнал на продажу быков помещика Виэртолы) отразился трезвый, насмешливый взгляд жителя деревни на тонкие ухищрения «цивилизации». Таково картинное описание кокетливых модных щеголей и франтих на улицах города Турку. А пьяная импровизация Лаури на камне Хийси — не что иное, как пародийное воспроизведение церковной проповеди.
Антикапиталистические и антиклерикальные мотивы рассеяны по всей книге и затихают лишь к концу ее, когда писатель отступает от своих разоблачающих устремлений ради примирения с действительностью.
Положительные знания братьев ограничены житейской практикой окружающего их мира. Они знают свою родную деревню, свое полунищее крестьянское хозяйство, хорошо знают и любят лес, поле, речку и их обитателей.
Источник просвещения для братьев — рассказы их слепого дядюшки, бывшего моряка, много повидавшего на своем веку. Он рассказывает им старинные предания, толкует о важных событиях в различных государствах, посвящает их в библейские притчи и чудеса. Многочисленные библейские мотивы, вошедшие в каждодневный обиход братьев, часто даже комически переосмысленные, восприняты ими отнюдь не в соответствии с официальной церковной догмой, а скорее в противовес ей, в плане некоей патриархальной «естественной», «личной» религии. Библейская мифология, так же как мифы и легенды родины семерых братьев, создают для них некий арсенал житейской мудрости, собрание ярких образов, насыщенных обобщающим жизненным содержанием и пригодных для каждодневного употребления. Лишь к концу книги, в ее «примиряющих», компромиссных главах, к этим патриархальным библейским и сказочным мотивам прибавляются элементы официальной религиозности и церковного послушания.
В начале книги и на ее протяжении братья предстают перед нами как семь «естественных» натур, семь эпических героев, которым современная действительность наносит ряд обид: любимая девушка смеется над ними и над их бедностью, пономарь дерет их за волосы — они неспособны к учению, деревенская молодежь издевается над ними за их наивную отсталость. В конце концов, сдав в аренду свой старый дом, они отправляются в лес, — «построить новую избу и заодно обновить свои сердца», — то есть образуют некую дикую, варварскую лесную утопию, которая искусственным образом воссоздает давно ушедшие в прошлое формы существования.
В некотором роде образы семи братьев — героев романа Киви, — которых столь негостеприимно встретила современная действительность, увидев в них лишь тупых, неуклюжих, упрямых парней, можно сопоставить с образами античных богов, свергнутых со своих пьедесталов и влачащих жалкое существование в народных поверьях средневековья, в эпоху господства христианской религии, как об этом писал Генрих Гейне. Гейне назвал одно из своих произведений на эту тему «Боги в изгнании». Утративших свое величие и отвергнутых обществом, героев Киви также можно было бы назвать «богатырями в изгнании». Характерно, что и сам автор иной раз, в порядке образного сравнения, называет их богатырями. Так говорит он, например, о Тимо, когда тот ввязывается в драку с деревенскими парнями.
Эпическая мощь и прямодушие братьев не нужны современной действительности, построенной на мелочном быте, на жестокости, лжи и корысти. Их стихийные чувства, их первозданная наивность на фоне окружающей жизни оборачиваются глупостью, тупым непониманием, нежеланием усвоить простейшие вещи. И действительность не испытывает жалости к этим большим, непослушным, упрямым детям и, жестоко обидев, отрекается от них.
Как реагируют братья на эти обиды? Они по-детски простодушны в своем гневе и жажде мести, но и по-детски обижаются и приходят в отчаяние. Они готовы заплакать не только от обид, нанесенных им свирепыми людьми, но и от тех неприятностей, которые они испытывают по собственной вине.
Вот Юхани, громадный верзила, поставлен в угол за то, что ему никак не осилить грамоту; он причитает над клоком волос, который выдрал у него кантор: «Но я-то что натворил, чтоб кантору так измываться надо мной? Разве это преступление, что у меня такая глупая голова? Еще немного, и я заплачу!»
А вот тот же Юхани, объевшийся на пари вареной говядиной, при воспоминании о содеянном причитает не менее жалобно:
«Съесть десять фунтов говядины! Десять фунтов! Ведь это только волку под стать! Но теперь я сыт по горло, и, видно, кончилась моя жизнь, раз мне мясо опротивело. Ох! Еще немного — и я заплачу».
