Читаем Семейка (СИ) онлайн бесплатно

Адриан Николаевич грузно прошагал просторный и гулкий коридор и вошёл в первое пустое помещение, отделявшее от спальни матери жилые комнаты, занятые гостями. Впрочем, гостями людей, которые здесь жили уже не один год, назвать трудно…

По инерции он прошёл было ещё пару шагов, но остановился. Здесь мерцали огромные окна, почти французские — в пол. Грязные, давно не мытые, тем не менее сквозь них отчётливо виднелся заснеженный сад. Как и всё в старинном имении, сад был здорово запущен. Финансов не хватало на уход за садом. Какое там — за садом. Еле хватало даже на содержание дома: квитанции за газ, отопление, воду, электричество и иные услуги, скреплённые скрепкой, валялись на тумбочке у входной двери хоть и оплаченными, но с ужасом думалось, что будет далее. Не хватало, чтобы обеспечить матери достойный медицинский или целительский уход в её затянувшейся болезни. Адриан Николаевич стоял, полностью развернувшись к окнам, и бессмысленно смотрел на деревья, погнутые громадными шапками снега…

«Так и мы все… Стареем, гнёмся… Прогибаемся перед жизненными неурядицами и… дряхлеем».

Но издалека снова раздался звон, глухо разносимый по всем помещениям старого дома. Мать не желала помнить, что в доме нет прислуги, и настойчиво давила в звонок для вызова… Вислые губы Адриана Николаевича скривились. «Знает же, что в доме никого, кроме нас. Домоправитель небось ушёл в свой домик. Маменька… Знает же, что мы не можем сразу приходить… И какого чёрта я должен идти на этот проклятый звон… Владиславушка моложе. Нет же — все посылают меня!»

Он прекрасно знал, что младший брат до истерики боится идти в комнату матери. Ведь, чтобы добраться до неё, надо пройти коридор-переход — в несколько помещений — между двумя корпусами старинного особняка. Так что Владиславушка предпочитает оставаться в кругу своей семьи, забившись в выделенные ему две комнаты…

Размышляя о не самом нужном, Адриан Николаевич вдруг горестно ухмыльнулся. А что делает он сам? Тоже страшится идти к больной матери.

Он повернул голову — посмотреть на далёкую дверь в конце этого помещения, когда-то бывшего частью галереи-перехода. Передёрнул плечами. Не то чтобы прохладно, как дОлжно бы в галерее, а промозгло… Скользнул взглядом по стенам. Портреты всё ещё висят. Не самые старинные. Те-то давно продали. Как ушли когда-то (недавно, вообще-то) в ломбардные лавки великолепные мраморные подставки, привезённые из Индии. Он помнил, что их использовали под небольшие статуи и напольные вазы, но так и не усвоил, как эти подставки назывались.

Звон, снова яростно взлетевший под потолки, заставил мужчину вздохнуть и продолжить путь по дому. Перед тем как открыть следующую дверь, он снова замешкался. Он знал, что ждёт его за этой дверью. Сколько раз они все ругались с матерью, предлагая ей переехать в комнаты поближе, к вернувшимся в родное гнездо сыновьям и их семьям! Эта упрямая… ведьма наотрез отказывалась.

Он потянул на себя дверь. Та открылась с еле слышным щелчком, и Адриан Николаевич замер на месте, всматриваясь в темноту. Та ещё была не настолько страшна и позволяла увидеть вдали своего пустого пространства следующую дверь. Стояла такая тишина, что послышалось — где-то неподалёку от дома проехала машина. Или… почудилось? Слуховые галлюцинации? Адриан Николаевич горячо пожелал, чтобы эти звуки и впрямь оказались всего лишь галлюцинацией.

Мужчина глубоко вдохнул и перешагнул порог. Нашарил на стене небольшую полочку, и вскоре в его руках вкрадчиво затеплилась свеча. Здесь, в коридоре, привычное электричество не работает. А мобильник с привычным фонариком он даже не подумал взять с собой. Мгновенно вся зарядка уйдёт… Пол скрипел под его весом, а он шёл, стараясь не смотреть на углы просторной и длинной комнаты-перехода. И на окна. Они здесь темнели так, словно за стенами дома утро мгновенно перешло в ночь. Даже здесь, в помещении, было светлее — от света в предыдущем помещении: дверь он предусмотрительно не закрыл… Только бы не смотреть по углам, в которых кто-то то и дело шевелился — кто-то ещё темнее, чем эта тьма, расползавшаяся пока что внизу… Он чувствовал, как его пульс постепенно начинает частить. Даже не чувствовал, а слышал болезненные молоточки, быстро-быстро и больно стучавшие в уши и в виски. Старался успокоить себя: «Давление поднялось — всего лишь! Приду к матери — возьму у неё таблетки, буду в норме…»

Давление давлением, но третью комнату — ещё более полную мрака, несмотря на те же французские окна, что в галерее, он пробежал, чувствуя себя испуганным носорогом. Старый пол, давно не ремонтированный, грохотал под тяжёлыми шагами так, что мельком проскочила мысль: «Проломлю же!» Но и эта рациональная мысль не сумела заставить его просто идти. Один раз не выдержал — бросил взгляд вниз. И рванул дальше ещё быстрее, не обращая внимания на одышку и замолотившее сердце: почудилось — или в самом деле из одного угла, из плотнейшей тьмы, блеснули на него два пронзительно-красных глаза?!

Дверь в следующую комнату захлопнул за собой так суматошно, что — показалось — от грохота содрогнулся весь особняк… Лестница наверх. Выдохнул.

Поднялся на второй этаж. Не сразу до конца. Здесь, пройдя лишь одну лестницу, не дойдя до спальни матери, он постоял, прижавшись вспотевшим от пережитого лбом к холодному стеклу. С той стороны влажная метель начинала лепить на стекле неразборчивые снежные пятна, сквозь которые всё-таки виднелся тот же утренний зимний сад... Опять потепление. Скоро всё растает, и на улице будет слякоть — каша из грязи и тающего снега.

— Адриан! — властно позвала мать. — Долго ты там копошиться будешь?

Как она узнала, что он недалеко?

Отдышавшись, он прошагал последнюю лестницу, деликатно стукнул в последнюю дверь и вошёл.

Спальня матери словно купалась в лучах зимнего солнца. Это первое, что всегда поражало любого, кто входил к ней из тёмных, мрачных помещений дома. Второе… Неизвестно, как другим, но Адриану Николаевичу всегда казалось, что с порога личная комната матери выглядит небольшой сценой-подиумом с пышными декорациями. Мать обожала всяческие занавески, шторы. Украшала ими, мягкими слоями ниспадающими до пола, все ниши в стенах. И даже маленький альков, куда мать однажды велела поставить пузатое старинное кресло, когда-то любимое отцом, щеголял огромными полотнами драпировки, небрежно навешенной на небольшой карниз над ним.

Адриан Николаевич огляделся и подтащил ближе к кровати матери лёгкое кресло-качалку, чья спинка тоже скрывалась под наброшенной на ней тканью. Прежде чем сесть, он невольно задержал взгляд на входной двери. Внутренне его передёрнуло. Надолго ли задержит его мать? Сумеет ли он сократить визит к ней до времени, пока вне дома только-только начнут сгущаться сумерки? Или придётся, задыхаясь, бежать назад по всем комнатам и коридорам в кромешной тьме?

— Зачем ты меня звала? — устало от одного только воображаемого пути назад, к семье, спросил он и поморщился. Хотелось бы и сесть удобнее, но как ни старался, расслабленным себя так и не почувствовал.

Мать же сидела на кровати с пышной постелью, словно королева на троне: огромная подушка за спиной, под локтями — тоже подушки. Холодным шелковистым блеском переливалось чуть спущенное с плеч розовое атласное одеяло — в любимых ею кружевных оборочках.

— Почему не явился на мой зов сразу? — неприятно просипела она.

— Был в саду, — неохотно отозвался старший сын.

Хорошо знал, что даже беглое упоминание о саде — лучшее оправдание для Ангелики Феодоровны.

На лице женщины пропала презрительная гримаска, когда она взглянула в окно, на обожаемый ею, сейчас белый сад, утопавший в снегу, чья поверхность переливалась разноцветными искрами.

Негласно простив сыну его опоздание благодаря саду, мать снова сморщила худенькое остроносое личико, и так уж очень мелко морщинистое, и впилась острыми блёкло-голубыми глазами в лицо сына. По выражению её лица Адриан Николаевич понял, о чём она сейчас заговорит, и едва заметно вздохнул. В глаза матери он старался не смотреть, так что, по собственному впечатлению — пялился чуть выше, на белоснежное кружево материнского чепца.

— Ну что… Все, что ль, так и сидят дома?

— Все. А куда нам… — безнадёжно напомнил он.

Мать злобно захихикала.

— Сидят в ожидании, когда я сдохну, и тогда можно будет продать этот дом? А потом влачить жалкое существование на те гроши, что вы получите за него? Младшенький мой, Владиславушка, небось слюной закапался, мечтая о новой машине? А твоя ущербная дочь, наверное, тоже думает, как бы эти денежки захапать да побыстрее на тряпки растранжирить?

Не сдержавшись, он нагрубил:

— Да тебе-то тогда не всё ли равно будет, маменька?

И осёкся, сообразив, что и кому сказал.

А мать поразглядывала его уже с добродушным интересом голодного людоеда и только головой покачала.

— Как получились у меня и такого сильного мужчины, как твой батюшка, такие хилые дети? А уж о ваших детях что говорить? Где у них семейная сила? Пустышки… Неудивительно, что даже правнуков я не дождалась.

— Мама!.. — раздражённо прервал её Адриан Николаевич.

— Что — мама? — неприятно скрипуче передразнила его мать. И замолчала, уставившись снова в окно. Молчала недолго. — Кто приходил?

— Откуда ты… — начал он и осёкся.

— От верблюда, — выразительно, чтобы он прочувствовал всю её иронию, отрезала мать. — Дай-ка, сама догадаюсь… Сосед ваш по городской квартире, да? Дружок твой старинный? Понравилось ему, как он легко у тебя и Владиславушки наши семейные квартиры отжал — теперь сюда явился? Загородный дом ему понадобился? Ты мне, сынок, скажи: он ведь не впервые сюда шастает?

Адриан Николаевич искренне удивился.

— Если ты имеешь в виду Мориса Дорофеевича, то нет. Его здесь не было и нет. С чего ты вообще решила, что он… чуть ли не преследует нас?

— Ты не ответил на мой вопрос, — сварливо ответила мать, сощурившись и всматриваясь в его глаза. — Кто приходил?

— Риелтор, — пожал плечами Адриан Николаевич.

— Смерти моей не дождались — уже начали… — зашипела мать и замолкла, так и застыв на оскале, но глазами уже уперлась в атласное одеяло, правда явно не видя его. А потом сомкнула рот, обозлённая до последней степени, и внезапно успокоилась — остро взглянула на старшего сына, который терпеливо ждал, что она ещё скажет. — И сколько… он предложил?

— Ну… он сказал, что надо оглядеть весь дом, а потом…

— Что-нибудь говорил о тех комнатах? — кивнула мать на входную дверь.

Адриан Николаевич досадливо отвёл взгляд.

— Сказал, что они занизят стоимость дома.

— То есть всё, как тогда, когда Морис Дорофеич ограбил вас, вынудив жить здесь, — равнодушно сказала мать. — Собирается взять и дом, и поместье за гроши… Что ж…

— Но мы можем нанять человека, который почистит эти комнаты — и таким образом… — начал Адриан Николаевич.

— Сын, тебе крупно за семьдесят, а ты всё ещё веришь в сказки, — сквозь зубы проговорила мать. — Где ты найдёшь такие деньги для магической чистки дома?.. Сиди здесь и молчи. Дай мне подумать… Я как-то не представляла, что риелторы уже постучались в наши двери… Твой Морис наступает на пятки… Ишь, не терпится ему.

— Маменька, но это нормально, что кто-то захочет купить наш дом, — воззвал к ней Адриан Николаевич.

Мать взглянула на него так, что он съёжился.

— А ты никогда не задумывался, почему Морис выгнал вас из своих квартир и заставил поселиться здесь? Да уж… Где тебе об этом думать… Напомню, сынок. Отсюда легче заставить вас побыстрее продать родовое гнездо! А поскольку вы все — слабые маги, ничему не учились, так вам и не дано понять, что дом стоит на источнике силы! И Морис хочет заполучить такой — такой! — дом за копейки! Была бы я моложе…

И затихла, раздражённо поморщившись и уставившись в одеяло на ногах. Через минуты её лицо расслабилось, его обвеяло покоем, а потом и горечью.

Её старший сын прекрасно помнил, что в таком состоянии маменька может сидеть часами, так что, опустив голову, и сам предался размышлениям.

Только сейчас он начинал — только начинал! — понимать, почему маменька требовала, чтобы он женился на выбранной ею девушке. А он, учась в университете, решил, что стал совершенно самостоятельным, что повзрослел и может себе позволить не подчиниться матери. И женился, как считал — по любви.

Но смешная и прелестная однокурсница быстро потеряла все качества, которые он, ослеплённый страстью, видел в ней. Но… привык к ней и уже не видел жизни без неё. Как привыкают к собаке или кошке в доме. Спустя годы он узнал о тех девушках, одну из которых маменька настоятельно пыталась сделать его невестой. Были и симпатичные, и умные, а главное — все из сильных семей магов… Но в нём самом была какая-то неправильность. Несмотря на то что он понял — сделал неправильный выбор для семьи, он уже не мог оставить свою жену. Мрачные пророчества матери сбылись: у них родилась дочь — ущербная, по оценке матери. Если у Адриана Николаевича ещё были слабые проблески, способности к работе с магией, то дочь оказалась абсолютно обыкновенной. Даже попытки маменьки, к которой девочку время от времени привозили, пробудить хоть каплю способности ни к чему не привели. Девочка пошла в женскую линию его семьи. Полная бездарь в магии…

Он жил все эти годы по инерции — по той же схеме, по которой живёт большинство давно семейных мужчин: есть семья — надо тащить. Лишь раз в своей жизни, пусть и недолго он познал странное счастье. Три дня странной, опасливой радости… Омут, в который впервые сумел окунуться с головой…

…Он забыл, что маменька не только задумываться умеет. И вздрогнул, услышав нетерпение в её резком голосе:

— Стой! Вот на этом воспоминании! Остановись!

Какое там — остановись! От материнского окрика Адриан Николаевич вообще забыл, о чём он только что думал! Уставился на неё заполошными глазами и рот открыл, отчего маменьку взбесил знатно.

— Идиот! Вспоминай о трёх днях радости! Я нечаянно увидела их в твоей памяти, но такого шанса уж точно не упущу! Почему ты на ней не женился, идиот?!

Маменька откинула одеяло и яростно всматривалась в его глаза, склонившись к нему так, что едва не падала с кровати.

— Рассказывай! — через минуту, уже более или менее успокоившись, но всё ещё дрожа от возбуждения, потребовала она, поймав его взгляд и не отпуская. — Я-то уж думала, что твоя жизнь — сплошная тягомотина, а ты у меня, оказывается, и в любовниках успел побывать!

Маменька всегда отличалась любовью к болтовне о магах, магии и делах, в которых замешаны маги — или она только подозревала, что они замешаны. Себя же, тем не менее, злорадно хихикая, гордо называла ведьмой. Однажды старший сын почтительно осведомился, почему маменька предпочитает называться не магом, коим, вообще-то, является. В ответ услышал то ли в насмешку, то ли всерьёз сказанное: «Ведьма» — слово звучное, роскошное. А «маг» — мявкнул это словечко и пропал, нет его. Я не такая!»

Сколько потом Адриан Николаевич ни раздумывал, так и остался в недоумении: шутила она? Нет?