Читаем Семь рек Рима онлайн бесплатно

© Марк Олейник, 2018

ISBN 978-5-4493-0815-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

— Рим — прекрасное русское слово, — сказал я. — Оно легко превращается в «мир». Война и Рим.

— «Рома» — тоже прекрасное и тоже русское, — засмеялась моя девушка. — Прекрасное имя.

— Именно, — согласился я. — Ведь если читать его наоборот, то получится не менее русское слово «амор». Название города, анаграмма слова «любовь» — что может быть романтичнее?.. а они всё про свой Париж.

— Туда ездят смотреть и умирать.

— Рано еще умирать, — я поцеловал ее. — Пора выходить. Такси внизу.

* * *

История, которую я хочу рассказать, в сущности, совсем простая. Это касается описаний и сравнений — они часто банальны. Едва ли стоит обращать внимание на отдельные детали, которые могут показаться необычными. Странным чаще всего кажется то, чего не видело большинство, а большинство много чего не видело. Убедиться в этом просто — надо всего лишь вспомнить, что приключалось с вами. В случае такого эксперимента вы скоро обнаружите, что вся ваша жизнь от самого ее начала — вещь странная, ведь она совершенно никем и ничем не предусмотрена. Совпадения и повороты ее могут быть поистине волшебными, но это видно только вам. То есть большинство здесь — не оценщик. Впрочем, как и всегда.

Это будет история про любовь. Про обычную любовь. Тем, кто скажет, что обычной любви не бывает, я приведу аналогию с драгоценными металлами. Например, с золотом. Которое именно является самым обычным. И странно будет называть его «великолепным», «ошеломляющим» или, возвышая, еще как-то. Про золото и так все понятно. Так же и возвышать любовь я не вижу никакого смысла. Любовь сама по себе высшая степень.

Я обещаю быть откровенным, и если что-то в повествовании покажется вам неприятным или слишком физиологическим, то это не из-за того, что мне хотелось шокировать. Такую задачу я перед собой не ставил. Лишь есть разноцветные ленты, а есть только прах на губах. Я всего лишь хочу рассказать историю. Она, скорее всего, вас ничему не научит, но такой задачи тоже не было.

Моя юность выпала на то время, когда быть женатым означало возможность легально заниматься плотской любовью. Препятствия к половой жизни до женитьбы или замужества выглядят сейчас странными, но, говоря откровенно, эта нелепость чрезвычайно усиливала и без того почти безграничное желание. Доступность губит желание — мысль может выглядеть банальной, но в семнадцать лет она показалась бы мне оскорбительной.

Раньше, то есть еще при царе, женились из имущественных видов, и, как ни странно, к этому же вернулись. Моя знакомая Мишель, проживающая в городе Париже, была матерью-одиночкой, выражаясь прежним языком. У нее был любимый с таким же именем — Мишель. Она жить без него не могла. Однако не выходила за него, так как в этом случае сильно теряла в деньгах. О матери-одиночке заботилась Франция, а выйди она за Мишеля, груз ответственности пришлось бы нести ему — ему, который на своих плечах ничего тяжелее зимней куртки никогда не носил.

Он легкомысленно бросил ее ради дочери владельца табачного киоска; ту, в свою очередь, — ради барменши старше его на пять лет. Потом Мишель перестала следить за его судьбой. Друзья звали их МиМи.

Не исключено, что когда он окончательно сядет на финансовую мель, то вновь к ней приползет.

Я женился в очередной раз, когда все проблемы, связанные с деньгами, были уже позади. Сексом мы занимались непрерывно, что совершенно нормально, когда ты только что сильно влюбился. Потерял голову. Опилки в голове загорелись и превратились в искры и взрывы.

Среди трав и лесов, в кабинке для примерки в импозантном берлинском универмаге, естественно — на берегу моря. Мы даже несколько раз проделали нечто гимнастическое и достигли оргазма в позах, которые обычные люди не принимают никогда. Разве что артисты цирка.

Зачем же я тогда женился? У меня было все, я был счастлив и влюблен до такой степени, что мог позволить себе просто так, без всяких сомнений, сделать свою новую девушку богатой. Она это прекрасно понимала.

Ах да — остаются еще дети. Утешение старости. В сорок лет о ней еще не думаешь, и, будучи врачом, я хорошо понимал, что роды могут погубить или изуродовать мою избранницу.

Она выглядела настолько младше меня, что в момент знакомства я уверенно подумал, что это всего на пару раз. Если девушке двадцать пять, а тебе сорок, ты, конечно, можешь с ней переспать, но что делать дальше — не знает никто. Разве что влюбиться.

Когда я влюбился, выяснилось, что ей тоже сорок, и я обрадовался. Так мы стали жить вместе. Кроме перечисленных причин, люди женятся, чтобы просто объявить миру, что они влюблены и счастливы вместе. Когда так много счастья — нормально им делиться. Вот мы и поделились. Банальность, конечно.

Она тоже несколько раз была замужем, что делало ее еще более восхитительной в моих глазах. Необыкновенным образом мы пришли к одним и тем же выводам и стали ценить одни и те же вещи. Я говорю «необыкновенным» потому, что женщина и мужчина все-таки по-разному делают открытия и уверяются в чем-то основательно.

Самым простым примером может служить щедрость. Я с детства обладал этим качеством и не видел ничего странного в том, чтобы отдать другому то, что ему сейчас было нужно больше чем мне. Это качество позволяло мне всегда легко начинать знакомства, мне нравилось отдавать, но иногда я отдавал больше, чем собирался — кажется, по этой причине я потерял одну из своих жен. Хотя, может быть, она даже стала счастлива.

Отдавать, не раздумывая — мужская черта, женщины всегда казались мне склонными к собиранию чего-то личного, неразделимого. Вероятно, именно это традиционно называют тягой к сохранению семьи.

Традиции очень изменились на моих глазах, но это не значит, что они стали какими-то неестественными, как если бы у пса выросла пятая нога. Традиции все время меняются потихоньку в разную сторону, но вот эта тяга к личному богатству, устойчивости всегда представлялась мне очень женской.

Она оказалась лишенной этого качества. Я уверенно и твердо знал, что она никогда не будет удерживать меня, если я захочу уйти. Может, из большой гордости. Я предпочитаю думать, что из щедрости. Нас вместе держала любовь — и только. И она, и я думаем, что, вообще-то, никому ничто не принадлежит. Тем более другой человек.

Вот прошло уже пять лет, как мы живем вместе — я могу уйти в любой момент, но не хочу. Она тоже не уходит — я очень рад этому.

Когда мы познакомились, она показалась мне высокомерной, чрезмерно независимой, она словно не замечала моих шуток, а уже через несколько дней под вечер, когда за окном в Мадриде неожиданно пошел снег, я целовал ее. Одинокая девушка может легко сняться с места и, как птица, отправиться в Мадрид, чтобы что-то переводить там, работать и внимательно смотреть в поисках важного поворота жизни.

Я в то время сам много работал, в отпуске оказался случайно, не брился и был толст. На грани, так выглядят киты, то есть плотными, но, кажется, еще немного, и они лопнут, разбрызгивая пятна жира и воды. Поэтому киты должны опускаться на большие глубины, где огромное давление сжимает их, формируя фигуру.

Словом, я себе не казался некрасивым, но выглядел ужасно. Влюбившись, я сильно похудел и иногда стал думать о проблемах хрупких женщин, которые принимают на себе крупных, толстых, волосатых и глупых мужчин. Почему-то традиционно толстые кажутся всегда глупее худых. Очевидная и недостоверная банальность.

Влюбившись, я стал читать книги, которые прежде никогда не читал, хотя невеждой ни разу не был. Берроуз мне не понравился, но ужасно понравился Буковски — его цинизм радовал, как потеря девственности. Голый человек на голой безразличной земле — это было очень свежее умственное ощущение, умственное и приятное вдвойне, потому что у меня с моей удивительной красоткой было полно денег и времени.

Я едва не потерял ее после снежного вечера в Мадриде, когда мы зажгли свечи и болтали невесть о чем, потому что было непонятно, о чем говорить. Произошла авария — в доме пропало электричество, поэтому пришлось зажечь свечи. Они сыграли свою обычную несложную роль. Они да крепкое вино, которое скрепляло наши губы и языки.

Мне надо было уехать через два дня, которые мы провели вместе — путешествовали на трамвае, ходили по улицам, ели хамон, в котором я как тогда, так и сейчас ничего не понимаю — то есть не отличаю дорогие сорта от самых дешевых. Она отпросилась с работы — там все было как-то необязательно, хотя и в очень красивом здании. Пили вино и целовались. Я еще не знал, что люблю ее.

Через два дня мой отпуск закончился, она проводила меня до автобуса, который должен был отвезти мои пожитки, мои внутренние органы, мой мозг и даже душу в аэропорт. Она осталась на остановке в красном пальто и плакала, глядя мне вслед. Автобус свернул за поворот, она исчезла, и на душе у меня стало легче — я не мог понять, почему она плачет. Тогда я еще был эгоистом. Который хорошо провел время.

Быть эгоистом не скучно и не противно. Ты так думаешь до тех пор, пока не перестаешь им быть.

Любовь — это когда ты обнаруживаешь яркий источник радости. Настолько яркий, что твоя привычная жизнь начинает казаться блеклой. Тобой овладевает беспокойство, которое заканчивается только тогда, когда ты вновь окажешься рядом с источником. Пока ты не войдешь в него. Я приехал домой. И понял, что со мной что-то неладно: передо мной лежала моя плоская жизнь — ничего плохого. И ничего хорошего.

Было много работы после отпуска, и это помогало мне некоторое время держаться на плаву, потому что невозможен роман с девушкой, которая живет так далеко, а я так занят. Кончилось все очень просто, когда она прислала сообщение. Она спрашивала, когда я приеду, я ответил, что завтра, и назавтра вылетел в Мадрид. Можно не верить в существование моря, но если ты его видел, никто не убедит тебя, что его нет.

Когда я прилетел, то понял, что она меня любит. Это было очень лестно. Не то чтобы меня никогда не любили красивые девушки, но это был первый раз, когда она оказалась еще на редкость разумна, независима. У нее было выраженное чувство собственного достоинства — словом, я нашел настоящий бриллиант. Когда в первый вечер по приезду сказал себе все это и смотрел, как она спит, стало ясно, что я пропал. На все сто процентов.

Наш роман состоял из встреч и расставаний. Мы смогли выдержать такой режим несколько лет, хотя это было тяжело — каждый раз от нас как будто отрезали по куску кожи. Было очевидно, что если мы поженимся, то она сможет переехать ко мне, получить вид на жительство в Евросоюзе. Но была еще ее работа. Так и тянулось, пока она наконец не сказала «стоп» и не уволилась. Теперь круглосуточно и круглогодично она находилась в моем распоряжении. Наступило счастье.

Денег от полученного после смерти отца наследства хватало на все. Тем более что я много оперировал и много зарабатывал. Отец в свое время, ни разу меня не спросив, бесцеремонно решил, что я должен стать врачом. Я стал врачом и благодарен отцу, хотя при жизни я его не любил — можно сказать, на дух не переносил. Было пару раз, когда я убил бы его, так я его ненавидел. Теперь он умер, а я остался с профессией, которую он навязал мне, и с его деньгами. Спасибо, папа.

Работа не тяготила меня, но обязательно несколько раз в год мы отправлялись в разные страны. Курортов избегали, там было слишком скучно. Мы объездили всю Азию, а когда пресытились, то стали ездить в Европу, где тоже было скучно. Положение спасали алкоголь и длинные прогулки по старым кварталам вдали от туристов. В Европе полно старых кварталов, где нет туристов.

Несколько раз мы ездили в Ниццу, хотя поначалу само название вызывало у меня отвращение. В Ницце оказалось великолепное море, которое все оправдывало. Такое море бывает только в мечтах. Я бы с удовольствием снова туда поехал, но в этот раз мы решили отправиться в Рим. Я уже не помню почему. Нет, помню. В тот момент, когда мы познакомились и я влюбился, в воображении родилась шикарная картинка — я с такой девушкой именно в Риме. Он удивительно подходил к ней.

Это было эстетически совершенно оправданно — красивая девушка в красивом городе.

Двадцать девятое сентября. Светило солнце, отражаясь от невысохших после дождя гладких лужиц. Я вынес чемоданы и закрыл дверь. Ключ положил поглубже. Мы вернемся через несколько дней, и все это время он не понадобится.

Мы спустились на лифте, машина уже ждала нас.

— В аэропорт, — сказал я, и мы тронулись.

Мою девушку зовут Патриция. Коротко — Пат.

— Конечно, ты мне это уже сто раз рассказывала, — сказал я. — Но почему?

— А тебя почему? — спросила она в ответ.

— У меня обычное русское имя.

— В шестидесятые, когда родители придумывали, как меня назвать, был популярен Ремарк.

— Ах, ну да, — я кивнул. — «Три товарища».

— Хотя если бы выбирала я, — сказала она упрямо, — я бы выбрала имя Люся.

— Ты слишком красивая для такого имени. У тебя вообще иностранная внешность. Пришлось бы называть тебе Люси.

— Все равно лучше, — она отвернулась и стала смотреть в окно.

Из аэропорта Фьюмичино можно выбраться несколькими способами.

На такси — 48 евро за всю машину до центра.

На электропоезде «Леонардо» за четырнадцать евро за билет. Это быстрее всего — полчаса до центрального железнодорожного вокзала Термини. Гарантированно не будет пробок — этот способ еще подходит тем, кто пугается и не ориентируется.

За шесть евро можно доехать на автобусе. Если же вы совсем не спешите — есть еще один способ.

Людей в аэропорту было мало. Здание выглядело рано состарившимся снаружи — как будто это был аэропорт безвестного южного города, а не столицы Итальянской Республики. Мы сели в автобус фирмы «Котрал», который тут же заполнился до отказа.

— Куда едем? — спросила Пат.

Как это обычно бывает, на выезде и въезде в аэропорт автобус сделал сложный пируэт, вроде бы даже вернулся на прежнее место, но вырвался, замелькали крыши, и почти сразу все кончилось, потому что мы встали в пробке на мосту. Под мостом была вода и тянулись вдаль пришвартованные яхты со спущенными парусами.

— Мы едем в Лидо-ди-Остию, — ответил я наконец. — «Лидо» — это то же самое, что «коста», «литораль» или «ривьера».

— Неужели? — удивилась она ровно в тот момент, когда мы снова покатили. — И что же все это значит?

— Взморье, побережье, — я невнимательно следил за бесконечными коричневыми крышами Фьюмичино. — А «остия», тут можно догадаться по созвучию, это «устье», «уста». Тут Тибр впадает в Тирренское море.