Читаем Седьмое измерение онлайн бесплатно

Собранные в этой книге прозаические миниатюры, представляют собою единый цикл, создававшийся в 1971-75 гг. По характеру они весьма различны и составляют гамму от сатирических, юмористических и абсурдных до лирических и философических. Роднит их фантастичность приема и общая интонация авторской иронии.

По-видимому, эти короткие сочинения были тем мостиком между стихами и прозой, по которому я тогда двигался в сторону прозы.

Несмотря на отсутствие в этих коротких сочинениях каких-либо политических выпадов, они никогда не публиковались целиком при советской власти; отдельные миниатюры проникали в отделы юмора журналов и газет, где их, бывало, иллюстрировали такие художники, как Леонид Каминский, Борис Петрушанский, Георгий Светозаров.

Однако отсутствие прямой злободневности не помешало двенадцати рассказам войти в «Антологию иронической прозы» на английском языке наряду с короткими вещами Василия Аксенова, Андрея Битова, Григория Горина, Аркадия Арканова и др. Эта Антология составила большую часть книги Анатолия Вишневского «Soviet Literary Culture in The 1970s: The Politics of Irony» (изд. University Press of Florida).

Автор же всегда мечтал о полном издании этой книжки с иллюстрациями, потому что ему казалось, что эти рассказы дают благодатный материал для художника.

И вот такой художник нашелся. Петербургский иллюстратор и дизайнер Владимир Камаев создал иллюстрации к каждой миниатюре и сделал, на мой взгляд, это блестяще, во многом расширив или переосмыслив их содержание. Его работа в течение ряда месяцев проходила на виду интернет-аудитории в составе нескольких тысяч читателей его Живого Журнала (www.liveiournal.com/users/soamo) , где художник выставлял эти иллюстрации вместе с иллюстрируемыми текстами для обсуждения.

Теперь я наконец могу считать работу над этим циклом законченной и рад, что под одной обложкой соединились авторы, принадлежащие не только к разным поколениям, но и к разным эпохам нашей истории. Это не помешало им найти общий язык и создать книгу, где текст и рисунки образуют симбиоз.

Я надеюсь, что исторические реалии 70-х годов, присутствующие в текстах в весьма ограниченном количестве, не помешают нынешнему читателю воспринять их, а объекты авторской иронии еще не все канули в Лету.

Александр Житинский, январь 2006 г.

ужик лежал поперёк дороги неподвижно. Одной ногой он упирался в дом, а другую откинул вдоль проспекта, как разведённый циркуль. Голова его была за линией железной дороги, а тело располагалось в сквере, примяв зелень.

Это было летом.

Мужик был очень большой, метров четыреста длины, и небритый. Кроме того, в одних носках.

Движение остановилось. Трамваи выстроились в затылок, а люди пошли пешком. Обойти мужика было непросто.

К счастью, он лежал смирно.

Приехала милиция и начала мужика измерять. Тому стало щекотно от рулетки, которую протягивали вдоль ноги, и он проснулся.

— Где башмаки? — закричал мужик таким голосом, что милиция вся шарахнулась.

Башмаки нашли в Парголове и привезли на грузовике. Мужик успокоился, обулся и ушел.

 распахнул балконную дверь. Плотный морозный воздух надвинулся на меня и окутал с головы до ног. Я хотел отступить назад, но заметил человека, пролетающего на уровне балкона, метрах в трех от меня, по воздуху в сторону парка. Лицо человека было сосредоточенным, а глаза слезились, видимо, от ветра. Одет он был не по сезону.

— Полетаем, — позвал он меня.

— Холодно, — сказал я и поежился, чтобы показать ему, что мне и вправду холодно.

— Оденьтесь, — сказал он. — Я подожду.

— Я не умею, — признался я. — Не умею летать.

— А вы пробовали? — спросил человек, делая плавный поворот влево. Он, по всей видимости, наслаждался полетом.

— Нет, не пробовал. Но мне кажется, что я не умею.

Человек покачал головой, и всё тело его при этом также покачивалось.

— Мне не хочется вас убеждать, — сказал он. — Маршрут у меня сегодня легкий. Могли бы попробовать. Вы не представляете, как это хорошо!

— Представляю, — сказал я. — Это, наверное, полезно?

— Нет ничего более бесполезного! — заявил человек. Кажется, он рассердился и, чтобы успокоиться, сделал кувырок вперёд.

— Ну так что? — спросил он.

Я колебался. Лететь в рубашке было действительно холодно, а в пальто попросту неприлично. Кто же летает в пальто?

— Значит, не хотите? — Человек сложил руки над головой и взмыл метров на десять выше. — Вы, право, чудак!

— Закрой балкон! — раздался из кухни голос жены. — Дует!

Я закрыл балкон и долго наблюдал за человеком, прижавшись лбом к стеклу. Человек летел медленно, с наклоном вперёд, и ничто ему не мешало. Ноги были вытянуты в струнку, как у гимнаста, а руками он подруливал.

Должно быть, хороший человек.

Не знаю, нашёл ли он попутчика. Стекло запотело, и я его больше не видел.

нутри церковь была отделана кафелем, как туалет в гостинице «Астория». Ходил молодой поп без бороды, но при галстуке, помахивая кадильницей в виде бутылки коньяка.

Он подошел ко мне и спросил:

— Что будем брать, сын мой?

— Екклезиаст есть? — спросил я в свою очередь.

— Кончился, — равнодушно сказал поп. — Возьмите от Луки. Или деяния.

— Хорошо, пускай будут деяния.

Он ушёл, а я стал разглядывать алтарь. В центре иконостаса помещался холодильник, который поминутно открывали страждущие и алчущие. Алчущих было больше. Праздничный чин был заполнен экранами телевизоров, где показывали футбол.

Мимо меня прошёл крестный ход из четырёх человек и уселся за соседний столик. Они запели псалмы, но другие верующие их не под­держали.

Попик принес мне деяния. Деяния были так себе. Видимо, вчерашние. Сбоку и наискосок от меня занял место капитан второго ранга, который сразу же начал молиться истово и со знанием дела.

— Христос воскрес? — спросил он меня в перерыве.

— Не знаю, — ответил я. — Судя по всему, еще нет.

— А мне говорили, воскрес, — доложил капитан, разделываясь с притчами Соломоновыми.

В это время в храм вошел юноша, похожий на хиппи, с кнутом в руке. Ни с того ни с сего он стал браниться и щёлкать кнутом. Потом он перевернул столик у входа, всем своим видом показывая, что очень недоволен. При этом он упоминал какого-то Отца и заявлял, что храм, дескать, принадлежит тому.

Его, разумеется, связали и отправили в милицию.

то же это делается, любезные вы мои? Дошли, как говорится, до ручки.

Вчера подходит ко мне один и спрашивает, в чём смысл жизни.

Нет, надо же такое придумать! Раньше вообще запрещалось жить, если этого не знаешь. А ему уже двадцать семь, не меньше. Где он учился? Просто стыдно делается за людей. У меня такое чувство, что приходится метать бисер перед свиньями. Единственное, что меня утешает: этим занимались и другие. Толку, правда, никакого.

Я хочу сказать, что они метали бисер.

Как нужно метать бисер? Изготовив самостоятельно или приобретя бисер, нужно встать на возвышение... Вы можете не слушать, у вас всё равно бисера нет и не будет!

Можно и без возвышения.

Так вот. Жрём, спим, развратничаем, прости Господи, и всё! Всё! А между прочим, не за горами конец света. Ха-ха-ха! Очень смешно... Вот вы, в третьем ряду, выйдите вон! Почитайте букварь, потом возвращайтесь.

Честное слово, вся моя любовь к вам исчезла. Любовь к себе тоже не стоит ни гроша. Любите детей и животных, пока они есть. Я кончаю, не дергайте меня за мантию!..

Доктор, у которого я лечился, сказал, что мне повезло. Он ошибся, этот доктор. Мне следовало родиться на другой планете, слышите? Хотя я глубоко уверен, что там не менее мерзко.

Мойте хотя бы руки перед едой! Старайтесь не делать друг другу гадостей! Это трудно, я понимаю, но вы же люди!

Не дергайте меня за мантию!.. »

 вери были как двери, но за ними все было не так. Там опять были двери. На расстоянии полуметра, створчатые, такие же, как и первые.

Я распахнул их, но там снова были двери и больше ничего. Никаких предметов или надписей на стене. Не было шкафа, стола и стульев. Я пошел дальше, новее повторилось сначала. Промежутки между дверями были узкие, там ничего не могло поместиться — ни кровати, ни телевизора. Двери открывались легко, и это вводило в заблуждение.

Главное — ни одного человека.

Это был сплошной слоёный пирог из дверей, поставленный к тому же вертикально. Я уже устал их открывать, но чувствовал, что это должно когда-нибудь кончиться.

Наконец я распахнул последние створки.

За ними вообще ничего не было. Ни дверей, ничего...

 агент по разоружению, — представился незнакомец и протянул визитную карточку. Там было напечатано: «Чесноков Б. Б. Агент по разоружению».

— Присаживайтесь, — сказал я. — Вы по какому вопросу?

— Я хочу зачитать приказы.

— Пожалуйста.

— «Мой приказ, — прочитал он по бумажке, и голос его стал металлическим. — Создать на Земле цветущий сад. Чесноков».

— Когда? — спросил я, занося приказ в календарь.

— В субботу.

— Так. Дальше.

— «Собрать всех детей в возрасте от одного года до четырнадцати из Африки, Азии, Японии, Индии и Китая для производства работ по разоружению».

— Повторите, откуда.

— Из Эфиопии еще, — сказал Чесноков. — Но это как получится.

— Получится, — успокоил я его.

— Чесноков, — сказал Чесноков.

— Что — Чесноков?

— Это подпись.

— Ага. Продолжайте.

— Всё, — сказал Чесноков.

— Чесноков, — сказал я.

— Это я, — сказал Чесноков.

— Где? — спросил я.

— Вот он я.

— Продолжайте. Чесноков...

— Агент по разоружению, — настойчиво повторил Чесноков.

— Кстати, разрешите представиться. Референт по демобилизации, — сказал я, пожимая ему руку.

— Коллега, — сказал агент.

— Я демобилизуюсь вчера утром. Вот мои документы. Только конфиденциально. Стратегически, — сказал я.

— Понятно, — прошептал Чесноков. — Я приступаю.

Теперь он там сидит референтом по демобилизации. А я теперь агент по разоружению.

ронёсся слух, что на соседней улице живёт пенсионер, который усыновляет всех желающих. Я пошёл посмотреть.

Пенсионер сидел в штабе добровольной народной дружины. К нему была большая очередь за усыновлением. Я сказал, что мне только посмотреть, и прошёл внутрь.

Старик усыновлял очень быстро. Он никому не отказывал и не затевал лишних разговоров.

— Усыновляю, — сказал он, бегло взглянув на меня.

Очередь запротестовала, но мне уже оформляли документы. Собственно, было одно удостоверение блудного сына под соответствующим номером. Секретарша поставила печать, старик расписался, и я ушёл, так и не поняв толком, — хотел я усыновиться или нет.

Теперь хожу и думаю. Все-таки чей-то сын. Это приятно. Хотя, с другой стороны, блудный. Когда встречаю своих блудных братьев, становится необыкновенно радостно, что не я один попался на эту удочку.

 проснулся от непонятного звука. Где-то внизу раздавалось прерывистое шуршание, будто резали капусту. Я выглянул в окно и увидел двух человек, которые пилили наш девятиэтажный точечный дом у самого основания. Пила легонько звенела и поблёскивала при свете фонаря.

— Эй! К чему это? — крикнул я.

— Не беспокойсь! — ответил один. — Спи! Неувязка с проектом. Поставили точечный, а должен быть протяжённый.

— К утру все сделаем, — пообещал второй.

— Не беспокойся, — сказал я жене. — У них неувязка с проектом. К утру все будет хорошо.

И мы снова заснули под ритмичные звуки пилы. За ночь дом поставили как надо, и мы проснулись на стене. Я побежал к соседям выяснять, что они собираются делать. Соседи уже перенесли мебель на бывшую стену и срочно оклеивали обоями бывший потолок.

— Нет! — сказал я жене, возвратясь. — Нужно бороться с обстоятельствами. Будем жить как жили. Кто их знает, вдруг поставят вверх ногами? Снова придется менять интерьер.

И мы продолжаем жить как жили, но теперь уже горизонтально.

К сожалению, выходя на улицу, приходится принимать вертикальное положение, чтобы удобнее было ездить в трамвае.

огда я встретил школьного приятеля, выяснилось, что я постарел. Я был все такой же, а он нет. На нем была дублёнка, импортные меховые башмаки и янтарный перстень. Подмышкой он нёс японские слаломные лыжи стоимостью в мою годовую зарплату.

В правом ухе у него болталась маленькая серьга. Мне это показалось излишним.

— Как жизнь? — спросил я, хотя и так всё было ясно.

— Жизнь прекрасна и удивительна! А ты как? — сказал он и дотронулся до серьги.

— Одни неприятности! — сказал я и принялся перечислять неприятности. Он улыбался и кивал.

— Рад, что у тебя всё в порядке, — сказал он, когда я кончил, и снова дотронулся до серьги. — Ну, я пошёл. Бывай!

И он удалился, помахивая серьгой, похожей на кнопочный выключатель торшера.

Гораздо позже, просматривая какой-то зарубежный журнал, я узнал, что это и был выключатель. Он рекламировался как средство сохранения нервной системы.

Это был выключатель ушей.

ачалось всё довольно мило. Официант принёс бутылку шампанского и поставил на столик: «Для вас и вашей дамы от товарищей с крайнего стола».

Я посмотрел туда. Товарищи с крайнего стола уже ожидали моей реакции. Они приподняли бокалы, одновременно кивая. Я тоже кивнул и послал им цветы.

Через пять минут официант принёс коньяк. Товарищи с крайнего стола продолжали поднимать бокалы, улыбаясь очень дружественно.

Я послал им сборник стихов Пушкина. Они поняли это по-своему и прислали цветной телевизор, который передавал их улыбающиеся красные лица. Все вместе на экране они не помещались, поэтому приходилось переключаться.

Я послал им репродукцию Ван Гога берлинского издания. Они пришли в восторг, и тут же официант пригнал «Жигули» цвета морской волны и поставил в проходе.

— Для вас и для вашей дамы, — переведя дух, сказал он.

Я немного поднатужился и отправил им двадцать третью сонату Бетховена в исполнении Святослава Рихтера. Вышла небольшая заминка с роялем, но в общем администрация справилась.

Их фантазии хватило на трёхкомнатную кооперативную квартиру. В ресторане стало трудно передвигаться. Но публика не возмущалась, увлечённая состязанием.

Тогда я послал им портальный кран. Официанты его еле приволокли. Кран был с крановщицей.

— Вира! — скомандовал я.

Крановщица подцепила их столик крючком и, раскачав, забросила в Кижи. Я так и не понял, кто выиграл, потому что оттуда они ещё ничего не прислали.

  ысоко в небе летел самолет и по какой-то причине раскололся надвое. И пассажиры из него высыпались.

До земли было далеко, и они опускались, как чаинки на дно стакана. Можно было поговорить и кое-что вспомнить.

Погода была хорошая, безоблачная. Все материки и океаны лежали как на ладони.

— Посмотрите, — сказал один. — Это Крым. Я там отдыхал в прошлом году.

— В каком санатории? — спросил другой. Спросил просто так, от нечего делать.

— В санатории «Чайка».

— Там плохо кормят, — сказал тот. — На редкость.