Читаем Седла для избранных онлайн бесплатно
Золотая днем и серебристая ночью, пролегает к нам тропа через Индийский океан. В последнее время смуглокожие короли и принцы открыли наш западный Бомбей, и теперь почти всякий раз, когда они отправляются повидать белый свет, пути-дороги странствий приводят их на Бродвей.
Если случай приведет вас когда-нибудь к отелю, который служит временно резиденцией кого-нибудь из этих коронованных вояжеров, советую вам отыскать там Лукулла Полка. Вы наверняка найдете его среди республиканцев — любителей громких титулов, осаждающих вход в отель. Вы узнаете его по красному, возбужденному лицу с веллингтоновским носом[1], по его повадке, представляющей собой смесь нервной настороженности и решимости, по его преувеличенно суетливой деловитости прожектера или биржевого маклера и по ярко-пунцовому галстуку, элегантно прикрывающему изъяны его видавшего виды костюма из синей саржи, подобно воинскому штандарту, все еще реющему над брошенным редутом. Мне он оказался полезен, быть может, пригодится и вам. Ищите его в рядах легкой кавалерии бедуинов, наседающих на заградительные цепи из телохранителей и секретарей странствующих величеств, среди духов из арабских сказок с дико горящими глазами, дерзко и недвусмысленно посягающих на казну заезжих принцев.
Я впервые увидел мистера Полка, когда он спускался со ступеней отеля, в котором остановился его высочество Гаэквар[2] Бароды, самый просвещенный из всех марахтских князей, которые в последнее время вкушали хлеб-соль в нашей западной метрополии.
Лукулл двигался быстро, словно побуждаемый некой могучей моральной силой, которая в любую минуту грозила превратиться в физическую. По пятам за ним следовал источник этой силы — гостиничный детектив, если верить белой альпийской шляпе, ястребиному носу, неизменной часовой цепочке и кричащей галантности манер. Два униформированных швейцара за его спиной, храня декорум отеля, своим безучастным видом отметали всякое подозрение в том, что они составляют группу резерва в операции «выдворение».
Очутившись на тротуаре и почувствовав себя в безопасности, Лукулл Полк обернулся и погрозил веснушчатым кулаком в сторону караван-сарая. Затем, к немалому моему удовольствию, он разразился потоком брани в следующих странных выражениях.
— Вот как! Он под балдахином ездит! На слоне! — кричал он громко и насмешливо. — И это называется принц! Ха, тоже мне короли! Приезжает сюда, рассуждает про лошадей, будто он президент какой-нибудь, а потом вернется домой и будет ездить в приватной гостиной на слоне. Ну и ну!
Комитет по выдворению спокойно удалился. Хулитель принцев повернулся ко мне и прищелкнул пальцами.
— Ну что вы на это скажете? — саркастически воскликнул он. — Гаэквар Бароды ездит на слоне под балдахином. А тот старый хрыч Бикрам Шамшер Янг гоняет по грязным закоулкам Катманду на мотоцикле. Нравится вам это? А шах персидский? Уж его-то я надеялся выставить по меньшей мере на три штуки. Не тут-то было! Он, видите ли, завел моду передвигаться в паланкине. А этот принц из Кореи в смешной шляпе! Не кажется ли вам, что он мог бы прокатиться на белоснежном иноходце хоть раз или два в династию? Так нет же! Его балаклавский маневр[3] — это подоткнуть повыше юбки и трястись в воловьей упряжке по лужам Сеула со скоростью миля в шесть дней. Вот какие правители Востока прибывают нынче в нашу страну! Тяжелый случай, друг!
Я пробормотал несколько слов сочувствия. Но прозвучали они не слишком убедительно, потому что я не знал причины его недовольства восточными вельможами, которые время от времени проносятся по нашим берегам со скоростью метеоров.
— Последнее я продал, — продолжал жалобщик, — трехбунчужному турецкому паше, что побывал тут год назад. Пятьсот долларов отвалил он за него, запросто. Я говорю этому типу, который состоит при нем не то в палачах, не то в секретарях, — он был еврей, а может, и китаец: «Видать, его затурканное величество большой любитель лошадей?» — «Он-то? — отвечает секретарь или палач. — Ничего подобного. Просто у него в гареме есть здоровенная толстая жена по имени Дора Стерва, которую он терпеть не может. По-моему, он собирается оседлать ее и каждый день скакать на ней верхом по танцевальному помосту в саду Бульбуль. Кстати, не найдется ли у вас в придачу парочки шпор подлиннее?» Вот так-то, сэр! Разве сыщешь теперь настоящих берейторов среди этих королевских пижонов?
Когда Лукулл Полк достаточно остыл, я подобрал его и, потратив на уговоры не больше усилий, чем требовалось бы, чтобы склонить утопающего ухватиться за соломинку, убедил его пойти со мною и посидеть где-нибудь в тенистом уголке полутемного кафе.
Официант поставил перед нами пойло, и Лукулл Полк рассказал мне, почему он осаждает приемные всех принцев мира.
— Слышали вы когда-нибудь про железную дорогу Ф. О. и А. С. в Техасе? Так вот, это совсем не то же самое, что Филантропическое Общество Актеров Самаритян. Я ездил по ней в те времена, когда был антрепренером небольшого кодла жевателей резинки и синтаксиса, которые давали летние представления в деревушках на Западе. Ну, мы, конечно, прогорели с треском, когда субретка бежала с лучшим парикмахером Бивилля. Не знаю, что сталось с остальной частью труппы. По-моему, им причиталось какое-то жалованье. В последний раз я видел их, когда объявил, что всего капитала у меня осталось сорок три цента. Я говорю, что больше не видел их. Но слышал я их после этого еще минут двадцать. Оглядываться мне было некогда. Когда стемнело, я вышел из подполья и завел с железнодорожным кассиром разговор насчет средств передвижения. Он сразу же предоставил в мое распоряжение всю железную дорогу, только любезно предупредил, чтобы я не вздумал воспользоваться ее подвижным составом.
На другое утро, часов в десять, я сошел с рельсов в деревушке, которая величает себя Атаскоза-Сити[4]. Я купил завтрак за тридцать центов, сигару за десять центов, и вот стою я на главной улице, а в кармане у меня позвякивают три монетки по одному пенни. На мели, да и только. В Техасе человек с тремя центами в кармане слывет таким же богачом, как тот, у кого вовсе нет денег, да еще два цента долгу.
Одна из любимых штучек судьбы — это выудить у человека его последний доллар с такой быстротой, что он даже не успевает на него полюбоваться. Так вот, стою я в сине-зеленой паре от самого шикарного сентлуисского портного, в галстуке у меня медная булавка на восемнадцать каратов, а видов на доходы никаких, если не считать двух больших техасских фабрик, хлопковых плантаций да строящихся железных дорог. Только я никогда не собирал хлопок; я вообще не любитель хлопотных занятий. Так что виды на будущее у меня были не столько розовые, сколько ультрамариновые в крапинку.
Ну, стою я так на обочине деревянного тротуара, как вдруг прямо с неба шлепаются на улицу двое золотых часов. Одни падают в кучу грязи и там застревают. Другие стукаются о мостовую, раскрываются и образуют приличный фонтанчик из пружин, колесиков и винтиков. Я задираю голову, гляжу, нет ли в небе дирижабля или воздушного шара, но ничего такого не увидев, схожу на мостовую, чтобы разобраться, в чем дело.
Тут я слышу вопли и вижу: бегут по улице двое типов в кожаных куртках, в сапогах с высокими каблуками и шляпах величиной с тележное колесо. Один из них — долговязый, нескладный, футов восьми росту, со скорбным выражением лица. Он поднимает часы, что застряли в куче грязи. Другой парень, маленького росточка, белоглазый, с розовыми волосами, подбирает выпотрошенный корпус и говорит: «Я выиграл». Тогда долговязый пессимист запускает руку в карман кожаных штанов, вытаскивает пригоршню двадцатидолларовых монет и протягивает их своему дружку бело-розовой масти. Не знаю наверное, сколько там было денег; думаю, что не меньше, чем в фонде помощи пострадавшим от землетрясения.
— Я подремонтирую эту штуковину, — говорит коротышка, потряхивая пустым корпусом, — и обставлю тебя еще на полтыщи.
— Идет, — отвечает длинный. — Встретимся через час в салуне «Копченая Собака».
Коротышка энергичной походкой удаляется в лавку ювелира. А скорбный субъект остается и начинает телескопически обозревать мой гардероб.
Неплохой набор галантереи наверчен на вас, мистер Как-Вас-Там, — говорит он. — Бьюсь об заклад, что патент на ношение этого костюма был вам выдан не в Атаскоза-Сити.
— Конечно, нет, — отвечаю я, охотно ввязываясь в беседу с этим набитым деньгами монументом меланхолии. — Костюм был сшит по специальному заказу, рисунку и покрою в Сент-Луисе. Может, вы просветите меня, — продолжаю я, — насчет этого турнира по метанию часов? Я привык к тому, что с хронометрами обращаются обычно более бережно и уважительно. Само собою, я не говорю про дамские часики, которыми женщины имеют обыкновение колоть орехи.
— Мы с Джорджем, — поясняет он, — приехали сюда с ранчо малость поразвлечься. До прошлого месяца мы были владельцами четырех участков заливных пастбищ у Сан-Мигуаля. До тут является один из нефтеискателей и начинает бурить. Он натыкается на фонтан, который выбрасывает не то двадцать тысяч, не то двадцать миллионов баррелей нефти в день. И мы с Джорджем получили за нашу землю сто пятьдесят тысяч долларов — по семьдесят пять тысяч на брата. И теперь время от времени мы вскакиваем на коней и отправляемся в Атаскоза-Сити на пару деньков дебоша и разгула. Вот небольшая пачка бумажек, которую я взял нынче утром из банка, — говорит он и показывает мне сверток двадцаток и пятидесяток величиной с диванную подушку спального вагона. Оборотная сторона их золотится, как конек на крыше конюшни Рокфеллера при закате солнца. Колени у меня стали как ватные, и я сел на обочину дощатого тротуара.
— Вы, похоже, немало колесили по свету, — продолжает этот нефтяной Крез[5]. — Не удивлюсь, если вам приходилось видеть города и поживее, чем Атаскоза-Сити. Иной раз мне сдается, что в других местах можно было бы найти больше всяких развлечений, чем тут, особенно когда у тебя пропасть денег и ты можешь тратить их без счета.
Потом этот буревестник пустыни садится рядом со мной на тротуар, и мы открываем переговоры. Оказывается, что раньше он был бедняк бедняком. Всю свою жизнь он ошивался в ковбойских лагерях. Он признался, что верхом роскошной жизни для него было прискакать в лагерь после целого дня тряски в седле, умять котел мексиканских бобов, залить мозги пинтой неразбавленного виски и завалиться спать, положив под голову сапоги вместо подушки.
Можете представить себе, что получилось, когда эта прорва деньжищ нежданно-негаданно привалила к нему и его резвому розовому приятелю Джорджу. Они ринулись в это скопище сараев под названием Атаскоза-Сити. У них были деньги, и они могли купить все, что душе угодно. Но они не знали, что угодно их душе. Их представления о роскоши не шли дальше трех предметов виски, седел и золотых часов. Может, и было на свете что другое, ради чего стоило швыряться деньгами, только им это было неведомо. Так что когда им приходила охота пуститься в разгул, они скакали в город, брали адресную книгу и, встав перед входом в самый большой кабак, выкликали по алфавиту все население для даровой выпивки. Затем они покупали в лавке три или четыре калифорнийских седла и дулись в орла и решку прямо на улице двадцатидолларовыми золотыми.
Идея устроить турнир по метанию золотых часов осенила Джорджа, но даже это уже начинало им приедаться.
Мог ли я упустить такой шанс? Слушайте дальше.
За тридцать минут я набросал словесный портрет столичных радостей, по сравнению с которыми жизнь в Атаскоза-Сити выглядела такой же пресной, как поездка на Кони-Айленд с собственной женой. А спустя еще десять минут мы скрепили рукопожатием следующее соглашение. Я брал на себя обязанности его гида, переводчика и друга, сопутствующего ему во всех вышеозначенных загулах и развлечениях. А Соломон Милз — так его звали — обязывался оплачивать все расходы в течение месяца. Если к концу этого срока я как директор-распорядитель беспутной жизни окажусь на высоте, он должен будет заплатить мне тысячу долларов. А затем, чтобы обмыть соглашение, мы сделали перекличку жителям Атаскоза-Сити и уложили под стол все население города, исключая женщин, младенцев и некоего Горация Уэстервельта Сент Клэра. В отместку за это мы накупили несколько шляп, дешевых серебряных часов и с их помощью вытурили его из города. Кончили мы тем, что вытащили из постели седельщика и усадили его мастерить три новых седла. Потом мы пошли на станцию и улеглись спать прямо на рельсах, только чтобы досадить железнодорожной компании Ф. О. и А. С. Разве могли мы, имея в кармане семьдесят пять тысяч долларов, не попытаться умереть богатыми в таком городишке!
На другой день Джордж, который был женат или что-то в этом роде, ускакал на свое ранчо. А мы с Солли, как я его теперь называл, готовились отряхнуть с себя нафталин и, расправив крылья, полететь навстречу огням шумного и веселого Востока.
— Никаких остановок в пути, — говорю я Солли, — только на короткое время, чтобы побрить тебя и приодеть. Забудь про те дни, когда ты лопал бобы со свининой и яйцами, а потом с гиканьем скакал по площади. Теперь нас ждет настоящая светская жизнь. Мы будем знаться только с самой высшей знатью, которая носит манишки, жует пышки и дуется в картишки.
Солли кладет в один карман своих парусиновых штанов шесть тысяч долларов наличными, а в другой — на десять тысяч ценных бумаг для предъявления в восточных банках. Затем я возобновляю дипломатические отношения с железнодорожной компанией Ф. О. и А. С., и мы устремляемся в северо-западном направлении, решив добраться до роскошных садов американского Востока окольным путем.
Мы ненадолго остановились в Сан-Антонио, чтобы приобрести Солли кое-какую одежду, устроить восемь раундов выпивки для постояльцев и прислуги отеля Менджера и заказать четыре мексиканских седла с серебряной отделкой и белыми ангорскими чепраками, которые мы велели отослать на ранчо. Затем мы совершаем мертвую петлю и оказываемся в Сент-Луисе. Мы прибыли туда как раз в обеденное время. Я оставил отпечатки пальцев в гостевой книге самого дорогого отеля в городе.
— Ну, — говорю я Солли, внутренне подмигивая самому себе, — это первая харчевня, где мы сможем съесть миску хороших бобов.
И пока он торчал у себя в номере, пытаясь извлечь из газовой трубы воду, я поймал за пуговицу метрдотеля Тухедо, отвел его в сторонку, сунул ему во внутренний карман два доллара и снова застегнул на нем куртку.
