Читаем Счастливчик онлайн бесплатно

Гейнсвилл, Флорида, ноябрь 1990.

Я проснулся, обнаружив послание в моей левой руке. Она дрожала. Это был не факс, телеграмма, записка или что-то подобное, приносящее тревожные вести. На самом деле в самой руке ничего не было. Посланием была дрожь.

Я был в некотором смятении. Только что закончил съемки фильма во Флориде, длившиеся неделю или около того. Огромная розовая лакированная кровать с балдахином пастельных оттенков президентского номера отеля «Юниверсити Сентер Хоутел» по-прежнему шокировала меня каждое утро. Ах да, у меня было жестокое похмелье, но менее шокирующее.

Было утро вторника. Я не мог вспомнить подробностей ночного разгула, но был практически уверен, что это как-то связано с «Мандей Найт Футбол»[1]. Проснувшись, я не знал который час, но был почти уверен, что не проспал. Если я был нужен на съемочной площадке, мне позвонила бы моя помощница Бриджет. Допустим, мне нужно было выйти из отеля в 10 утра, — она позвонила бы в 9:30, снова в 9:40 и наконец в 9:50 вошла бы в лифт на своём этаже и поднялась ко мне. Зашла в номер, отправила меня в душ и, проскользнув в кухню, заварила кофе. Ничего из этого не случилось, а значит у меня оставалось, по крайней мере, ещё несколько минут.

Несмотря на выключенный свет, закрытые жалюзи и задёрнутые портьеры, наиболее яркие лучи света всё же проникали в номер. Глаза крепко закрыты. Я положил ладонь левой руки на переносицу в слабой попытке отгородиться от света. Крылышко мотылька (мне так показалось) затрепетало рядом с моей правой щекой. Я открыл глаза, держа руку в двух-трех дюймах от лица, чтобы можно было, щёлкнув пальцами, отправить букашку в другой конец комнаты. Тогда-то я и обратил внимание на мизинец. Он дрожал и подёргивался сам по себе. Не уверен, как долго это длилось. Но теперь, когда я это заметил, то был удивлён, обнаружив, что не могу это остановить.

Странно, может быть я спал на руке. Пять или шесть раз в быстром темпе я сжал ладонь в кулак, каждый раз энергично встряхивая; переплетя пальцы рук, заложил их за голову.

Тук. Тук. Тук. Словно китайская пытка водой. Я чувствовал затылком мягкие постукивания. Если оно хотело моего внимания, то добилось. Я поднёс левую руку к лицу и зафиксировал её, растопырив пальцы, как гик в рентгеновских очках из старой рекламы комиксов. Но я не собирался разглядывать костную структуру. То, что я искал было прямо передо мной во плоти: большой палец, далее три неподвижных пальца, и среди них радикальным элементом выделялся судорожный мизинец.

До меня дошло, что это может быть как-то связано с похмельем, а точнее говоря с самим алкоголем. В своё время я выпил немало пива, но никогда не просыпался с дрожью. Может это то, что называется белой горячкой? Я был уверен, что она должна проявляться в более бурном ключе, но не в одном же пальце. Чем бы это не было, оно точно не было связано с алкоголем.

Я устроил небольшой эксперимент. Выяснил, если взять мизинец правой рукой, он переставал двигаться. Когда отпускал, он был неподвижен четыре-пять секунд, а затем, будто дешёвая заводная игрушка, снова оживал. Хммм. Моё любопытство теперь переросло в полноценное беспокойство. Дрожь длилась несколько минут без каких-либо намёков на прекращение, а моё затуманенное сознание отправилось на поиски объяснения. Последствия от удара головой? Воспоминания о событиях прошлой ночи в лучшем случае были туманными. Было много белых пятен, но и пара возможных вариантов.

Со мной в съемках фильма участвовал Вуди Харрельсон, и он тоже был в баре прошлой ночью. Может быть мы предались нашей легендарной забаве «дранкен слап файтс» — пьяные мужики хлещут друг друга ладонями по лицу. Мы с Вуди были (и остаёмся) близкими друзьями, но по каким-то причинам после обильного вливания алкоголя мы находили повод, чтобы начать пинать стулья, насмехаться друг над другом и препираться, — без намерения причинить друг другу вред. Большинство ударов можно было назвать таковыми с натяжкой. Но Вуди на фут выше меня и на пятьдесят фунтов тяжелее, что означает, когда игра выходила из-под контроля, я всегда был тем, кому доставалось больше. Так что, может быть, я словил от Вуди сильный удар по голове.

Но я не мог вспомнить ничего подобного. Хотя вспомнил момент в конце ночи, когда мой телохранитель, Деннис, поддерживал меня у дверного проёма, пытаясь вставить ключ в дверь моего номера. Когда он повернул ручку, дверь поддалась под весом моего тела. Он открыл дверь, и я ввалился внутрь угодив головой в стол, стоявший в фойе. Но я не нащупал шишки, а значит дело было в другом. Голова болела от похмелья, а не от ушиба.

В течении утра подёргивания усилились, как и мои поиски причины, растянувшиеся на месяцы. Истинный ответ оставался неуловимым на протяжении ещё целого года. Дрожь несомненно была посланием и вот о чём она говорила:

В то утро — 13 ноября 1990 года — мой мозг выступил с заявлением: он собирался развестись с моим сознанием. Усилия оспорить или примирить стороны были тщетны. Как я потом узнал, процесс завершился уже на восемьдесят процентов; без каких-либо оснований, не дожидаясь рассмотрения прошения. Кроме того, мой мозг постепенно, но настойчиво захватывал контроль над телом ещё с тех пор, как я был ребёнком. Мизинец левой руки стал тому подтверждением.

Десять лет спустя зная то, что я знаю сейчас, метафора о разводе между телом и разумом кажется мне дельной, хотя в то время суть её была далека от меня. Я не имел понятия о том, что в их отношениях есть проблемы — казалось, между мной и серым веществом всё в полном порядке. Это было заблуждением. Без моего ведома ухудшения начались за долго до того утра, когда решил взбунтоваться мизинец. Объявив о своей дисфункции столь откровенным образом, мой мозг приковал к себе внимание сознания.

Мне предстоял год вопросов и ложных ответов, успокаивающих на некоторое время, подпитывающих отстранение от проблемы и отчасти упреждающих решительное расследование, которое в итоге могло привести к ответу. Ответ этот дал врач, сказавший, что у меня прогрессирующее дегенеративное неизлечимое неврологическое расстройство, которое могло зародиться более десяти лет назад до момента проявления. Тот же врач сказал, что я смогу сниматься в кино ещё порядка «десяти добрых лет» и оказался прав. Почти день в день. Не сказал он только (никто не смог бы сказать), что эти десять лет, направленные на примирение с болезнью, окажутся лучшими годами в моей жизни не на зло ей, а благодаря.

В нескольких интервью я отмечал её как дар, за что подвергся порицанию со стороны других людей с таким же недугом. Конечно же, я говорил только исходя из своего личного опыта, и с небольшой поправкой: если это дар, то он из тех, что постоянно отбирает, а не даёт.

Не так-то просто справляться с неустанными разрушительными атаками со стороны болезни. Никто бы добровольно на это не подписался. Тем не менее, этот внезапный кризис подвиг к основополагающему жизненному выбору: принять «осадное положение», либо приступить к действию. Что бы это ни было — смелость, согласие или благоразумие — в итоге оно дало возможность пойти по второму пути (после того, как на первый ушло несколько ужасных лет), что бесспорно стало настоящим подарком. А при отсутствии этой нейрофизиологической беды я бы никогда не открыл этот путь и никогда настолько глубоко не обогатился внутренне. Вот почему я считаю себя счастливчиком.

Не так давно, осознавая сколь много иронии присутствует в моей истории, я заглянул в словарь:

«Ирония — выражение смысла путём употребления слов обычно противоположных по значению; явная порочность судьбы или обстоятельств».

Определение поразило меня, в частности вторя его часть, выделенная курсивом. Я посмотрел значение слова порочный: «отступление от того, что хорошо или правильно…», и понял, что тут присутствует ещё одна богатая ирония. Несмотря на внешние проявления, моё заболевание без сомнения направило меня к тому, что является хорошим и правильным. Я вернулся к первому определению — «выражение смысла путём употребления слов, обычно передающих противоположное значение; явная порочность судьбы или обстоятельств», — и улыбнулся. Какая ирония.

Вот вам ещё одна «явная порочность»: если бы вы сейчас ворвались ко мне в комнату и объявили, что заключили сделку с Богом, Аллахом, Буддой, Христом, Кришной, Биллом Гейтсом, да кем угодно, по которой десяток лет после установления диагноза волшебным образом исчезал и заменялся на десяток лет моей прежней жизни, я без колебаний попросил бы вас убраться прочь.

Я больше не являюсь человеком, описанным на предыдущих страницах этой главы и безгранично благодарен за это. Я бы никогда не согласился вернуться к той жизни — затворническому ограниченному существованию, подпитывающемуся страхом, превратившему уединение, изоляцию и потакание самому себе в основы жизни. Та жизнь была жизнью в пузыре, но пузыри, будучи очень непрочными объектами, легко лопаются. Достаточно ткнуть пальцем.

Нью-Йорк, июль 1990.

Для того, чтобы продемонстрировать все измерения пузыря, в котором я жил и проследить события, приведшие к тому судьбоносному утру в Гейнсвилле, нужно вернуться на несколько месяцев назад, а затем ещё на столько же. Всё началось не в номере отеля Флориды, а в моем гардеробном трейлере, припаркованном в Нижнем Ист-Сайде. Любой, кто когда-нибудь сталкивался с уличными съёмками в Манхеттене, Лос-Анджелесе или любом другом американском городе, мог видеть один из этих домов на колёсах, гадая кто же из лицедеев находится внутри. Вы знаете, что он внутри. Он знает, что вы снаружи. И если говорить начистоту, то ему хочется, чтобы так было и дальше.

В тот день после полудня ко мне в трейлер зашёл посетитель, которого я никогда раньше не видел. Выглядел Майкл Кейтон-Джонс ходячим бардаком и это комплимент в его строну. Как гласила одна не лишенная мудрости фраза, нацарапанная в окружении наиболее непристойных высказываний на двери туалетной кабинки Художественного театрального клуба Ванкувера: креативный бардак лучше пустой опрятности. Верю — так оно и есть. Шаркая подошвами и истекая потом, он забрался в мой трейлер. Полные раскрасневшиеся щеки покрывала щетина. Одет он был в просторный, не соответствующий его фигуре костюм, довольно популярного покроя в то лето 1990 года, но, допускаю, он мог выбрать его без оглядки на моду.

Он пожал мне руку и быстро без церемоний развалился боком на одном из вращающихся кресел, протёртом тысячами актёрских задниц.

— У тебя есть пиво? — спросил он с сильным шотландским акцентом, бормоча себе под нос. Он сразу же мне понравился.

Доставая молсонов[2]из мини-холодильника, я подумал, что по графику на сегодня у меня запланировано ещё несколько сцен, поэтому алкоголь не вариант. Вместо пива я достал себе диетическую пепси, которая, по убеждению многих, была моим вторым любимым напитком с газами.