Читаем Сборник статей онлайн бесплатно

Время — загадочная субстанция. О его природе не одну тысячу лет спорят философы и учёные. Даже не понимая сути, мы всё равно пытаемся измерить его течение: издревле люди придумывали разнообразные устройства и машины, чтобы отмерить ход времени. Горящие свечи с отметками, клепсидры, механические часы. Такие разные, но имеющие одну общую черту. Все они разделяют день на части по какой-то мерке.

Нас не удивляет привычное деление суток на равные 24 часа, а часа — на 60 минут. Но всегда ли и везде (хотя бы в границах Европы) было так? Ещё античные греки, а за ними и римляне переняли именно эту систему исчисления времени дня вместе со всей астрономической наукой из вавилонской традиции. Но долгое время деление дня на двенадцать частей дня нельзя было приравнивать к современному понятию час, это было скорее некая категория того или иного времени: например, «вновь в шестой день в то же время, когда рынок будет полон» (то есть в середине дня). Современное понятие часа появляется лишь в эпоху Александра Македонского. Примерно тогда же возникают и получают повсеместное распространение инструменты измерения времени — солнечные и водяные часы.

Сутки делили на 12 долей или 24 доли. При этом на части разделялись не астрономические сутки, а светлое и тёмное время. Астрономическое деление было введено позднее, но не одно столетие обе системы существовали параллельно. Естественно, что каждый такой час в зависимости от времени года отличался своей продолжительностью. Долгие ночные часы зимой и длинные летние, соразмерные длительности солнечного дня, различались как древними греками и римлянами, так и византийцами. Неравные, изменявшиеся сезонные часы назывались horae temporales или inaequales, («повременные», неравные часы). Условные же часы, равномерно делящие день и ночь на 12 частей в каждом случае и на 24 в суточном измерении, были aequinoxiales (часы «равноденствующие»).

Стоит отметить, что особенностью древнегреческого (а затем и римского, и даже частично Средневекового) словоупотребления применительно ко времени было то, что понятие того или иного измеряемого часа нередко (достаточно частый обычай) было связано с категорией — «исполненного часа» (лат. Hora plena). В соответствии с этим «шестой час» означал не время между пятью и шестью, но время, отсчитываемое от шести полных часов.

Итак, вавилонские астрономы разделяли сутки на шесть частей, а каждую — на 60 делений, так что одно деление равнялось 60 минутам, а минута — 60 секундам. В вавилонской же традиции имелось и деление дня на 60 частей с последующим подразделением на 60 минут и, соответственно, на 60 секунд. Византия, частично переняв вавилонскую традицию, примерно к Х веку окончательно сформировала свою систему отсчёта времени, совместив её с древнегреческой. Хотя трактаты той эпохи весьма противоречивы, усреднив большинство доступных источников, можно примерно утверждать: в сутках 24 часа, 1 час = 5 стигм = 10 лепт = 150 мойр = 1200 рип = 14 400 эндиксов = 864000 атомов.

Европа долгое время использовала в первую очередь римскую традицию. Сутки делились на две части: dies (период света) и nox (период темноты). Ночь римляне делили на четыре временных отрезка, так называемых vigiliae (стража), соответствовавших продолжительности смены военного караула. Световой день также был разделён по подобной схеме, но состоял из 12 временных отрезков, называемых horae (час). Продолжительность каждого светового часа менялась в зависимости от времени года. (Например, в зависимости от времени года horae мог быть от 45 минут до 1 часа 15 минут). И лишь начиная с XIII века, с появлением установленных на башнях механических часов, Европа понемногу перешла на независимое от светового дня деление суток на равные части. Сутки делились на ряд отрезков канонических часов (horae canonicae). Обычно их было семь, и начало каждого оповещалось боем церковных часов.

Средневековые люди узнавали время преимущественно не визуально, а по звуку. Различали «колокол жатвы», «колокол тушения огней», «колокол выгона в луга». Вся жизнь населения регулировалась звоном колоколов, соразмеряясь с ритмом церковного времени. Поскольку темп жизни и основных занятий людей зависел от природного ритма, то постоянной потребности знать точно, который час, возникнуть не могло, и привычного деления на части дня было вполне достаточно. Минута как отрезок времени и интегральная часть часа большинством людей не воспринималась вообще. Даже после изобретения и распространения в Европе механических часов они очень долго не имели минутной стрелки.

При этом (пусть и во многом используя опыт древнегреческих философов), деление на малые доли Средневековая Европа знала. Гонорий Августодунский (XII век) выделяет до крайности дробные доли часа: он состоит из 4 «пунктов», 10 «минут», 15 «частей», 40 «моментов», 60 «знамений» и 22560 «атомов». И хотя он считает минуту «малым интервалом в часах» (minutus означает «уменьшенный», «маленький»), Гонорий признает далее вслед за Исидором Севильским, что «пределом всякой вещи» является час (Нога est terminus cujusque rei).

При этом не зависимо от страны (что Византия, что арабский мир, что Европа или Русь) время средневекового человека — это локальное время. В каждой местности оно воспринималось как самостоятельное, присущее только ей и никак не согласованное со временем других мест. Календарь — это преимущественно сельскохозяйственный календарь: каждый месяц знаменовался определёнными сельскими работами. Очень нагляден в этом календарь германцев. Месяцы носили названия, указывавшие на земледельческие и иные работы, которые производились в различные сроки: «месяц пара» (июнь), «месяц косьбы» (июль), «месяц посева» (сентябрь), «месяц вина» (октябрь), «месяц молотьбы» (январь), «месяц валежника» (февраль), «месяц трав» (апрель). А у скандинавов май именовали «временем сбора яиц», а также «временем, когда овец и телят запирают в загоне»; июнь — «солнечным месяцем», «временем перехода в летние хижины» (то есть выгона скота на луга), октябрь — «месяцем убоя скота», декабрь — «месяцем баранов» или «месяцем случки скота». Лето называли временем «между плугом и скирдованием». Пришедшие из церковной традиции римские названия поменяли лишь словоформу, но не изменили сути.

Механические часы появились в средневековых городах тогда, когда была осознана нужда в знании точного времени. Новые торговые и ремесленные люди отбрасывали мировосприятие, которое характеризовало аграрное традиционное общество. У крестьянина время не представляло собой самостоятельной категории, осознаваемой независимо от своей реальной наполненности. Оно было неотделимо от самого бытия. Отсюда время могло быть «добрым» и «дурным», церковным и мирским. Понятие времени нейтрального по отношению к его содержанию и не связанное с тем или иным делом, человеком или родословной не воспринималось сознанием людей Древности и Средневековья. Но оно понадобилось людям Возрождения и Эпохи географических открытий.

Новое сознание породило и новое отношение к времени как к однообразному, униформированному потоку, который можно подразделять на равновеликие бескачественные единицы. И только благодаря этому время стало явлением, которое подлежат измерению.

Хотя до сих пор — счастливые часы не наблюдают.

Собирая материал для книжки «Белая охота», приключенческого детектива в антураже XVII века, заодно раскопал несколько интересных фактов. Про тот самый XVII век.

Все мы читали сказки Шарля Перро, которые он писал как раз во второй половине XVII века. Мы давно уже забыли, какой эпохи принадлежат эти сказки, они стали сами по себе, их сюжет многократно служил и служит вдохновению многих поколений литераторов.

Но какие интересные детали эпохи мы всё-таки потеряли?

Экономные хозяйки использовали остаточное тепло печи после выпечки хлеба для приготовления лепешек: тонкое тесто быстрее пропекается. В Эльзасе по этому принципу до сих пор готовят одно из национальных блюд — tarte flambée (тонко раскатанное тесто с луком и копченостями сверху). Именно лепешки — «побочный продукт» — а не пирожки, несла бабушке Красная Шапочка.

Как ни странно, масло считалось приправой, а не полноценным продуктом (наряду с солью и многим другим). Поэтому горшочек масла бабушке внучка несла не для еды сама по себе, а потому что у неё скорее всего закончилась эта «добавка к пище» — масличные культуры во франции были редки, за исключением разве что орехов. К тому же эта мелкая деталь сразу показывала современникам социальный статус Красной шапочки: в словаре 1604 года сказано, что в древности только варвары ели животное масло, и преимущественно их вожди, чем простой люд, теперь же это пища крестьян.

Выходя на улицу, надевали накидку с капюшоном — chaperon; на гравюрах Жака Калло этот предмет одежды присутствует довольно часто. К началу XVII века она уже вышла из моды у знати, а у простонародья была довольно популярна. Именно такую накидку красного цвета сшила одна деревенская бабушка своей обожаемой внучке, но в переводе она стала называться «красной шапочкой» (Le Petit Chaperon Rouge).

Как известно, фея подарила ей хрустальные туфельки. На самом деле это были туфельки, украшенные новомодными и довольно дорогими тогда стразами, которые завозили из Венеции. Это было не менее эффектно, чем украшать настоящими бриллиантами, но и удобнее, и всё-таки куда дешевле.

В XVII веке полы стали выстилать паркетом, а не плиткой, как век назад; Шарль Перро подчеркивает эту деталь, описывая дом Золушки. Отец был человек не бедный, а мачеха следила за всеми новинками моды не только в одежде.

Карета обратится в тыкву (как и всё остальное) потому, что согласно этикету и правилам поведения незамужней девушке позже 12 ночи оставаться на балу крайне неприлично.

Аристократии полагалось питаться птицами и фруктами (они растут в воздухе, хоть плодовые деревья и уходят корнями в землю), и «черной кости» — водоплавающими (гусями, утками, вальдшнепами), животными, живущими на земле, а также корнеплодами. Но в XVII веке вкусы понемногу менялись под влиянием тяги к экзотике: на господском столе появились овощи. Артишоки, огурцы, фасоль, завезенная из Америки, а также известный шпинат и коренья (козлобородник, козелец, сахарный корень). Не зря принц угостил Золушку апельсинами и лимонами.

Как известно, изготовление качественного, а тем более марочного вина — штука сложная. Искусство на грани чародейства. Для него нужен отборный виноград, бутылка хорошего стекла, затычка настоящего пробкового дерева (никак не «идентичная настоящему» продукция завода пищевых пластмасс). И лишь при соблюдении всех условий и качества ингредиентов может получится что-то путное. Рождение новой книги тоже чем-то похоже на приготовление вина — ведь голову пьянит она зачастую гораздо сильнее (если это, конечно, настоящая книга — а не «шедевр» очередной буквоукладки). Вот о книгах мне и захотелось порассуждать вслух.

Как и для вина, книгам обязательна строгая форма и качество «бутылки» — правила орфографии и пунктуации того языка, на котором произведение пишется (в нашем случае — русского). По своему опыту читателя — камень преткновения для очень и очень многих взявшихся за перо. (Причем не только тех, для кого писательское дело хобби — но и для тех, кто вроде бы должен быть знаком с этой стороной языка профессионально: например выпускников журфаков. К огромному сожалению, диплом «ЛучшЫй журналист редакции» уже не анекдот, а самая что ни на есть быль.) Вторая часть формы-«бутылки» — стилистика. Точнее, соответствие выбранных слов персонажу. Ведь странно будет смотреться гопник из обнищавшего моногорода, который рассказывает приятелям за пивом про поездку в соседний город: «Не лепо ли ны бяшеть братие начати старыми словесы троудьныхъ повестии, начати же ся тъи песни по былинамъ сего времени а не по замышлению бояню…» — ну и так далее. Но не менее глупо смотрится и древнерусский князь, который выступает перед дружиной, например, вот так: «Пацаны, мочим византийцев без базаров. Чтобы бабло и гёрл не больше ныкали». Сказано на эту тему очень много — и вряд ли мне удастся сказать о необходимости соблюдать чистоту речи и грамотность лучше великих классиков русской литературы и мастеров словесности.

Следующий компонент нашего продукта — это, конечно, виноград. В нашем случае идея, смысл, внутренняя непротиворечивость повествования и всё остальное. Автору желательно представлять, о чём пишет — чтобы не выглядеть откровенным дураком. Естественно, далеко не всегда на своём опыте. Но тогда по справочникам, мемуарам, изучив соответствующие учебники и прочую литературу, архивные и музейные материалы. Ощутите дух, эпоху, образ вашего мира… и ни в коем разе не основывайтесь на собирательных мифах. (Самый простой пример — взгляд на ислам: для изрядного количества людей это некая монолитная масса, хотя про родных христиан они хорошо знают, что есть православные, католики, протестанты и так далее. И появляются потоком книги, где в братском порыве нового Халифата сливаются иранские шииты и салафиты из Саудовской Аравии — хотя то, что завтра Папа Римский и далай-лама на пару перекрестятся в Свидетелей Иеговы куда вероятнее.) Если ты не представляешь, не чувствуешь, не разбираешься в предмете повествования — даже при самой выверенной форме в лучшем случае получится стерильный, безвкусный продукт. Эдакая однородная масса пищевого белка, где говядина неотличима от сои. Наверное, питательно — но потребитель почему-то морщит нос. Впрочем, и про содержание написаны вагоны и горы книг и статей, да и сломано изрядное количество копий.

Но вот обе проблемы решены. С помощью умных программ, терпеливых бет и центральной городской библиотеки под боком. Есть и нормальная пробка, то есть финал. (Хотя с последним нынче проблема возникает через раз: почему-то многие авторы считают, что финал — это когда буквы кончились. А не когда сюжет завершился.) Наше вино в бутылку залито правильно — сюжет соблюден, события и эпизоды аккуратно выстроились друг за другом. И вот тут наступает черёд того, о чём, на мой взгляд, часто забывают. Детали и второй план.