Читаем Сборник поэзии онлайн бесплатно

 Нонна Слепакова

ПРУЖИНА

(из книги "Полоса отчуждения")

Старый да малый

Как не люблю я эту зрелость

И спелость, и поднаторелость —

В других, да и в себе самой!

Всю эту хватку и сноровку,

И длительную остановку

На равноденственной прямой.

Мне детство нравится — и старость.

Что предстоит — и что осталось.

Миг — словно год, и год — как миг.

На взлете или на излете

Изменчивой души и плоти

Живут ребенок и старик.

Ребенок входит, озираясь,

Старик уходит, разбираясь...

И в робкой, шаткой их судьбе

Пыльца мерцает золотая —

Их неприкаянность святая,

Их неуверенность в себе.

1985

Орлица

Любопытных смятенные лица

Одинаково задраны ввысь:

Поднимается в небо орлица —

Вы остались, а мы поднялись!

И парит она ровно вначале

На своем легкокрылом кресте,

В раздражающе строгой печали,

В красоте, высоте, чистоте.

Но потом настигает орлицу

Грусть о том, что осталось внизу.

Вот — хватает звезду и зарницу!

Отражает по солнцу в глазу!

Принимает за точку опоры

Ветер, облако, молнию, дым —

И стремится заполнить просторы

Угловатым метаньем своим.

Высоко улетела от дома,

Не слетать побывать-посмотреть...

Ей земля не прощает подъема,

А сниженья — небесная твердь.

1973

Встреча

Девчонка бежит тополиной, сухо-шершавой

Банно-шинно-пустынной улочкой захолустной.

Нескладёхой девчонка выглядит и раззявой,

И об этом горестно знает, усвоив из речи устной.

И руками длинными машет, и словно пашет,

Завихряя пух загребущей своей пробежкой...

Прямиком на меня бежит. И невесть что скажет

Мне, чужой и старой, и чуть ли не зарубежной.

Я пытаюсь уйти, да ноги за жизнь посбиты,

И шепчу: "От своей униженности, незнанья —

У меня защиты, дурища, не ищи ты,

Не проси состраданья, в беды твои влезанья!"

Но она меня настигает, и тянет даже

Потной лапкой за руку. "Сделай милость,

Отойди! Жизнь та же, улица та же,

Да и я все та же, не изменилась!"

1994

Круги

Александру Зорину

Под кручею горы, на поздней зорьке мглистой,

Шуршали тернием, шершавились корьём

Репей чешуйчатый, волчец жестоколистый,

Во тьме точимые извилистым червем.

Под слизью розовой неуязвимо-гладок,

В ощеренных зубцах своих насущных грядок

Коленчато он полз, назоблившись едой,

Но схвачен был за хвост лягушкой молодой,

Чей водянистый блеск, рожденный темной глыбью,

Был крапчато покрыт зелено-бурой сыпью.

Но, шею дряблую напрягши для глотка,

В ничто уставя взор бесчувственный и гордый,

Лягушка обмерла: на краешек листка

Внезапно прилегла своей скуластой мордой

Угрюмым серебром сверкнувшая змея,

В игольнике травы длину свою тая.

Но вся змеиная сокрытая пружина,

Готовая к броску, осталась недвижима,

Поскольку из кустов вдруг выкатился ёж.

Он вперевалку шел, покручивая носом,

Который дергала принюхиванья дрожь

Под колким хохолком щетинисто-белесым.

И всё, что было там: язвящий каждый куст,

Щетинистость ежа и гадов скользкий туск,

Все поедатели (они же и съедобье)

И всё кишащее во тьме природозлобье, —

Застыли, притаив движение и вдох,

Мгновеньем бытия захвачены врасплох.

А мрачный клок зари висел над крутизною

И замок освещал последней желтизною —

Как рваную, в зарю вдавившуюся кость,

Как перевернутую зубчатую гроздь.

В том замке на горе в час позднего заката

Крестило девочку семейство реформата, —

Свершилось таинство, и пастырь уходил...

И девочка (никто за нею не следил)

По залу ползала; тихонько огибала

Кувшина медный ствол, чугунный куст шандала,

И столик с книгою, и складки полотна;

И до подножия высокого окна

Украдкой добралась, и дерзкими глазами

Глядела в темноту, прильнув к свинцовой раме,

И слушала, как там, под стенами, внизу,

Побулькивает жизнь, как варево в тазу,

Что там за хлюпанье, урчание и всплески

В болотце илистом, в игольчатом подлеске,

И как незримые рокочут дерева,

Еще не рублены на добрые дрова

Для жаркого костра упорной еретички...

Живет под ними ёж, а в кронах дремлют птички.

1987

Попытка к бегству

"Жена же Лотова

оглянулась позади его и

стала соляным столпом"

(Быт., 19:26)

Город, где хнычет гармошка,

Город, где рычет резня,

Темечком чувствовать можно,

Но оглянуться нельзя.

Там огнедышащи купы

Вспухших церквей и домов,

Там освежеваны трупы

Нерасторопных умов.

Но посреди геноцида,

СПИДа, бесстыда, вранья,

Синяя гроздь гиацинта

В хрусткой обертке — моя!

Боже, дозволь уроженке

С Пулковских глянуть высот

Хоть на бетонные стенки

С черными зенками сот!

Как убежишь без оглядки,

Без оборота назад —

В том же ли стройном порядке

Мой покидаемый ад?

Так же ли кругло на грядке

Головы ближних лежат?

Так же ли в школьной тетрадке

Хвостик у буквы поджат?

Слушаться я не умею

И каменею на том —

Ломит кристаллами шею,

Сводит чело с животом,

Дальнего запаха гари

Больше не чует мой нос,

Губы, что вопль исторгали,

Оцепенели на "Гос..."

Не в назидание бабам

Солью становится плоть:

В непослушании слабом

Пользу усмотрит Господь, —

Чтоб на холме я блистала,

Дивно бела и тверда,

Солью земли этой стала

И не ушла никуда.

Февр. 1990

Старому другу

Как рано в жизни начало темнеть,

Как зябко потянуло холодком...

Ты позвони, зайди, расставим снедь,

Побалуемся кофием, чайком.

А то и просто так, без кофейка,

Для сердца вредно: кофеин, теин...

Поговорим — дорога далека,

Я шла по ней одна, и ты один.

Как поздно в жизни начало светать,

Так тяжко, неохотно, что потом

День даже вовсе может не настать...

Поговорим иль помолчим о том.

Поговорим о том, как шли да шли,

С кем рядышком, а кто нас обгонял

И кутал нас в ликующей пыли,

И на дорогу денежку ронял.

Я ни монетки не подобрала,

Ни пятачка, Господь оборони.

Ты, если подбирал, — твои дела,

И если двушку поднял — позвони.

1988

Благовещение

(картина Беллини)

Со всеобщим секретным благом

Входит к девушке Гавриил.

Строевым архангельским шагом

Он вошел — и шаги смирил,

И натянутая риза

В подколении, как металл,

Изломилась черно и сизо;

Ткань как будто бы пропитал

Прах изорванного бетона...

(Опустелая тьма небес —

И, кометой во время оно —

Бомбовоз, низверженный в лес.)

И, с грядущим сообразуясь,

Вдруг лилея в руке гонца

Заострилася, как трезубец,

Жаждой кровушки и мясца...

А Мария так одинока

И предчувственно так пуста,

Что у Ней чуть припухло око,

Отекли-запеклись уста.

Томной отроческой пустыней

На пришельца глядит Она,

В непробойный, красный и синий,

Плотный кокон заключена.

С нетерпеньем терпит невеста,

Как неслыханная судьба

Уязвимого ищет места,

Полотно отводит со лба,

И под детский платочек, чепчик,

Щекоча волоски бровей,

Сострадательным громом шепчет

Тайну тайн, сужденную Ей.

Но бесстрашно отроковица

Слышит участь Свою и честь,

И грядущего не боится:

Жизнь огромна, и время есть.

Не расширит узкого ока,

Не унизится задрожать.

Что там будет — еще далёко,

Еще надо носить, рожать...

1987

Легенда о льве святого Иеронима

Жил-был святой Иероним,

В подвижничестве поседев.

Монахи жили, иже с ним,

И жил при них могучий лев,

Тьмоогненный, как Божий гнев,

От хищи кротостью храним.

И ласков был Иероним

С громадным львом, как с малым сим,

Велел ему пасти осла,

И преотлично шли дела;

Под вечер лев препровождал

Ослятю с пастбища во хлев.

Достойно поощренья ждал,

Урок исполнив, рыжий лев.

Но как-то увидал осел

Мимоидущий караван,

Взбрыкнул — и с пастбища ушел

Туда, где били в барабан,

Где шли верблюды, скакуны,

Брела ослиная семья,

Блистали где, обнажены,

То меч, то лезвие копья.

И караван иной страны

Сглотнул ослятю, как змея.

В час трапезы вернулся лев

И лег поодаль от стола.

С насмешкой доброй поглядев,

Святой спросил: "Сожрал осла?"

Лев, на безмолвье обречен,

Прикрылся лапой, хвост поджал.

Святой сказал, меняя тон

На утвердительный: "Сожрал..."

И лев, бессмысленно завыв,

Убрался в степь, во тьму, назад:

Как объяснишь, что ослик жив

И что пастух не виноват?

...Лишь через много-много лет,

Робея, в скит вернулся лев.

"Иеронима, — слышит, — нет!

Уж год живем, осиротев!"

И место указали льву,

Где похоронен был святой,

И на могильную траву

Лев рухнул всею немотой,

Скулил, в бессилии кряхтел,

Каменья грыз, когтил песок —

Дорыться, видимо, хотел

До оправданья — и не мог!

И злоба в самый первый раз

Смиренным овладела львом,

И яро грива поднялась

В рыда... в рычанье гробовом.

Ну как ты мог, Иероним,

Уйти, безвинного виня?!

Дозволь, паду я рядом с ним:

Утешь его! Услышь меня!

Ты, осудив его, исчез

В поспешной слепоте ума...

Но отчего же я сама,

Владычица своих словес,

Как лев твой, бедственно нема?

Виновны разве мы своей

Непоправимой правотой?

За всех людей, за всех зверей —

Дай оправдаться нам, святой!

Не то на будущем Суду,

Меж черной тьмой и голубой,

Я тоже слова не найду,

Как этот лев перед тобой.

1987

Перед расставанием

Тебя не будет у меня,

И у тебя меня не будет.

Кто вразумит нас, кто разбудит?

Кто разберет нас, кто рассудит?

Кто нас простит, не обессудит?

Спроси у речки, у огня,

Узнай у ночи и у дня,

Зови собаку и коня!

Но перебежкой деловитой

Собака мчится мимо нас.

В тумане лошадь напоказ

Всплывает пегой Афродитой...

Огонь горит, река течет,

День устает, и ночь подходит,

Всё движется и колобродит,

А вид движения — не в счет.

Всё предано своим делам,

Что только действовать способно.

Всё в мире остается нам,

Тебе и мне, но только дробно.

Святая эта мельтешня

Не приутихнет, не убудет,

Лишь у тебя и у меня

Тебя со мной уже не будет.

1969

Женщина в ковчеге

Белый голубь, сизый мой,

Отворяю настежь клетку.

Прочь лети! Лети домой!

Принеси живую ветку!

Дай нам знак, что есть земля,

Горы, пастбища, оливы,

Дай нам знак, что с корабля

Мы сойдем — и будем живы!

Никому уже не мил

Ищущий дорогу к порту

Наш кораблик без ветрил

И с пробоиной по борту.

Смрад великой тесноты

Раздражает нас, калечит.

Замечал, мой голубь, ты,

Как поглядывает кречет?

Мало в нас телесных сил,

А ума — совсем немножко!

Пес жирафа укусил,

Сожрала котенка кошка!

Все безумствуют — кто как.

С братом я грешить готова...

Голубь сизый, дай мне знак,

Что не сделаю такого!

Дай мне знак, что наш ковчег

Скоро к берегу причалит,

Где безвестный человек

Усладит и опечалит

Жизнь мою, и стану я

Плодородна и прекрасна,

Вроде нашего зверья,

Заселившего пространства!

...Голубь, горюшко моё!

Ты вернулся с веткой в клюве!

Что ж мы сделали, зверьё?..

Что наделали мы, люди?!..

1984

Воспоминание о Пасхальной ночи 1964 г.

Свой свет раскаленный и гул,

Пахучую музыко-речь

Храм словно бы переплеснул

На кладбище — сотнями свеч.

Свист власти и взрывы гульбы,

Дебильные взвизги в ночи,

И шелест беззубой мольбы

Над пламечком ближней свечи...

Глеб, Лена, и Лёва, и я

Стоим средь людской тесноты,

Свет рыженьких свечек лия

На камни, сугробы, кресты.

Обряд мы без веры творим,

Но, тая пред ликом огня,

На пальцы течет стеарин

И греют ожоги меня.

Покойный учитель мой Глеб

Ворчит: "Развлеченье нашла!

Что зрелище дуре, что хлеб —

Всё чохом гребет со стола!"

И правда, на что мне свеча?

Не верю ни в Бога, ни в рай.

Кто крохи мне сыплет, шепча:

"Хоть это лови да сбирай!"?

Зачем дожидаться-то мне,

Иззябнув над лодочкой рук,

Как черные ризы в окне

Багряными сменятся вдруг?

Как ровный березовый ствол

На фоне окна золотом,

Доселе шлагбаумно-гол,

Младенческим брызнет листом?

Как настежь откроется храм,

И колокол грянет — помочь

Всему, что свершилося там,

Расплавленно вылиться в ночь?

Как выйдет ликующий ход

С хоругвями и со крестом,

И храм обогнет, и споет

На чуждом наречье густом?

Как стражников бодрый ручей

Разделит нас на две стены,

Служа безопасности... чьей?

Для той иль другой стороны?

Как, руки раскинув, мильтон

Теснить нас начнет в суете

На выход, "в сторонку, в сторон..."

К ночной городской темноте?..

И прав будет этот амбал,

Заданье исполнив свое:

Кто смертию жизнь не попрал,

Спешит ограничить ее.

1988

Сказ о Саблукове

Укрепил свой замок Павел.

Втиснул в камень свой альков.

Караул вокруг расставил

Царедворец Саблуков.

В гневе царь ссылал придворных,

Но, в делах раскаясь вздорных,

Возвращал — и лобызал

На паркетах аванц-зал.

Впрочем, ничего такого

Не изведал Саблуков.

Нрав брезглив у Саблукова,

Честь — крепка и ум — толков.

Он о заговоре ведал,

И царя врагам не предал,

Но не выдал Саблуков

И царю бунтовщиков.

Те монарху намекнули:

"Ненадежен Саблуков!"

И, сменясь на карауле,

Царедворец был таков!

Той же ночью Павла душат,

Заушают, на пол рушат, —

Но к злодействам сих волков

Непричастен Саблуков!

Вот убийцы-супостаты

Ждут земель и мужиков...

К ожиданью щедрой платы

Непричастен Саблуков!

Вот неспешно, по секрету

Александр убрал со свету

Всех губителей отца

И дарителей венца...

Саблуков же — в новой сфере:

Он — английский дворянин.

У него супруга Мери,

Дом, лужайка и камин.

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Никогда ей муж не скажет

О расейской маяте

И злодейской клевете.

Но вдали, на пестрой карте —

Блеск оружья, а не спиц.

Разъярился Бонапарте,

Заварился Австерлиц.

Саблуков, хоть был в отставке,

Объявился в русской ставке,

Удаль выказал он здесь

И посбил с французов спесь.

Царь и знать герою рады.

Но, с прищелком каблуков,

Не приняв отнюдь награды,

Отбыл в Лондон Саблуков.

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Детям папенька не скажет

Ни словца про Австерлиц

И про ласку высших лиц.

Годы мчатся. Бонапарте

На Россию прет в азарте.

Напряженно взведено,

Боя ждет Бородино.

По привычке, по отваге ль

Сквайр английский Саблукофф

Заявился в русский лагерь —

В строй кутузовских полков.

Тут врагов он покалечил,

Русским силам обеспечил

Несомненный перевес —

Ибо в схватку так и лез.

Говорит ему Кутузов

Простодушно, без прикрас:

"Ты, французов отмутузив,

Будь полковником у нас!"

Хоть почтительно и внемлет

Полководцу Саблуков, —

Назначенья не приемлет:

Отдал честь — и был таков!

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Муж о битве ей не скажет,

Детям тоже не дано

Ведать про Бородино.

Лет прошло почти что двести.

Вот Российская страна

Без отваги и без чести,

Без войны побеждена.

Ей призвать бы Саблукова

Ради случая такого,

Но давно уж Саблуков

Отбыл к Богу, — был таков...

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Бог всё видит — да не скажет.

1992

Белый табун

или

Новый сказ об Иване и Коньке-Горбунке

В гиблую Потьму — а может, в Майами,

К жухлым болотам, — к лазури лагун,

Бог наш, богатый — отплатой, конями, —

Выслал для нас белоснежный табун.

Золотокованы, золотогривы,

Золотохвостно хлестнув по бокам,

Переступив, как балетные дивы,

Двинулись кони к своим седокам.

В джинсы заправить разболтанный свитер,

Прянуть в седло — наяву, не во сне, —

Въехать, ликуя, в Москву или в Питер

На белопенном, жемчужном коне!

...Смотрит Иван, как торопко и рьяно

Скачут братаны... В усердьи таком

Мешкать ли им из-за дурня-Ивана

Вместе с уродцем его, Горбунком?

А Горбунок, низкорослый, как в сказке,

Разве что белый — уже не черён —

Молвит, скосив через челочку глазки:

"Сядь — и помчимся вдогон, вперегон!

Горы мелькнут, прорябит краснолесье

И океан ускользнет из-под ног!

Раньше их, Ваня, мы будем на месте,

Или уж я не Конек-Горбунок!

Мы их обставим — уже запыленных

И запаленных, и потных, и злых,

Снежнопородных и громко-хвалёных,

Их, специальных лошадок въездных!

Ваня, садись! Обещаю победу —

Въезд во главе! Торжествующий скок!.."

Ну, а дурак наотрез: — Не поеду

И не позарюсь на братний кусок!

Братьям — почет! Их стращали расстрелом,

Высылкой, ссылкой, лишением прав...

Каждый да въедет победно — на белом,

Всё на пути разметав-притоптав!

Я ни к чему на державном развале!

(Был и в державе я не ко двору.)

Пусть проваландались мы, прозевали —

Долю, Конек, не беру на пиру!

Новое пусть возникает сказанье,

Как потерялись мы где-то вдали,

И, не вступя с табуном в состязанье,

Этим и славу себе обрели!..

...Смотрят Иван и Конек терпеливый,

Как, удаляясь в пылищу и зной,

Белый табун превращается в сивый...

Серый... Каурый... Совсем вороной...

1995

Вознесение

                     У Бога обителей много.

                                        Пословица

После причастья, утром воскресенья,

Под новенькой иконой Вознесенья,

Одна старушка молвила: "Гляди!

Вознесся-то — живой! А уж здоровый!

Без ни одной царапинки, как новый!

А мышцы— то какие на груди!