Читаем Саратовский мальчик онлайн бесплатно

Разбушевалась вьюга над Волгой. В белом домике на высоком берегу жарко натоплена печка. Ветер свистит и завывает в трубе. Двое детей, тесно прижавшись друг к другу, сидят на низенькой скамеечке в крошечной бабушкиной комнатке.

— Расскажу я вам, Любенька, Николенька… — так обыкновенно начинает бабушка свои рассказы в долгие зимние вечера.

На этот раз бабушка, выполняя просьбу внука, рассказывает его любимую историю, которую он слышал уже много раз: как бежал из плена его предок по матери, давно-давно живший в далёком астраханском крае.

— Работал он себе на пашне, — не торопясь рассказывает бабушка, — как вдруг, откуда ни возьмись, киргиз-кайсаки, кочевники. Лошади у них быстрые, сами дикие. С гиком да свистом схватили нашего родича и увезли с собой в плен. Чтоб не убежал, пятки ему подрезали, туда конского волосу напихали и зашили. С такими ногами где уж ходить, не то что бегать.

При этих словах Николеньке делается страшно, и он начинает двигать пятками по полу, как бы проверяя, целы ли они у него. Бабушка продолжает:

— Но наш родственник все равно бежал. Днём прятался в высокой траве, а ночью полз да полз. Погнались за ним. Не видят его, а кричат: «Видим! Видим!» Это чтобы он место переменил, тогда по колыханию травы его и заметили бы. Но беглец-то умный был, не поддался. Лежит, не шелохнувшись, в камышах. Так искали-искали его, да и отступились. Добрался он домой и опять с семьёй стал жить.

Этот бабушкин рассказ особенно нравился Николеньке. Вместе с беглецом он переживал все страхи в камышах, вместе с ним радовался его спасению. Как плохо быть рабом, как хорошо быть свободным! Главное, что нравилось мальчику в этом человеке, — это его выносливость, бесстрашие, мужество. Всё вытерпи, ничего не испугайся — и тогда победишь!

И ещё любил мальчик, когда бабушка рассказывала о старинных русских богатырях.

Вот вырастает перед детьми могучая фигура Ильи Муромца, крестьянского сына.

Долго, увлекательно рассказывает бабушка и о первом богатырском его подвиге — о помощи родителям в трудной крестьянской работе, и о сражении с Идолищем поганым, напавшим на русскую землю, и о поражении Идолища.

За вдов, за сирот, за бедных людей заступается Илья Муромец, ведёт дружбу с народной беднотой, а с княжескими целовальниками (чиновниками) знаться не желает. И вот Владимир — князь стольно-Киевский велит взять Илью за белые руки и засадить в холодные, тёмные каменные погреба, чтоб он умер там голодной смертью. И умер бы Илья, если б не княжна. Пожалела она его, носит ему туда кушанья и питьё. Не погиб. Илья. Его силы ещё пригодились для новых битв за Родину.

«Как же это, — думает мальчик, — богатыри так трудились, богатыри хорошие, и вдруг их — в погреба». Раз даже расплакался он, слушая бабушку.

А после опять просил: «Бабушка, расскажите о богатырях!»

В 1836 году Николая нужно было отдавать в духовное училище, так называемую бурсу, иначе ему, как сыну священника, грозила солдатчина.

Чем ближе подходил 1836 год, тем крепче задумывался отец. Сам он когда-то после смерти отца был приведён матерью из деревни в лаптях в тамбовское училище. Мать бросилась в ноги архиерею[1], умоляя его принять в ученье сироту. Мальчика из милости приняли. Но при одном воспоминании об этих годах сердце Гаврила Ивановича обливалось кровью. Недалеко ушло то время, мало что переменилось в духовных училищах. В тесно набитых классах тогда сидели рядом маленькие дети и бородатые неучи, проходившие много лет курс обучения и, наконец, уезжавшие обратно в деревенскую глушь. Сколько унижений приходилось терпеть маленьким от великовозрастных лентяев и озорников! Как зверски обращались они с детьми! Посылали их за водкой, жестоко истязали ради собственного удовольствия. Нет, невозможно пустить туда Николю. Пусть он занимается сначала дома, а потом поступит прямо в семинарию.

Отцу удалось устроить так, как ему хотелось.

Учебные занятия Николи начались 25 июня 1835 года. Отец занимался с ним у себя в кабинете. Это была маленькая комнатка, куда не заглядывало солнце: окошко выходило во двор и было затемнено верандой. Там на отцовском письменном столе стояли чернильница и песочница. Мелкий высушенный песок заменял промокательную бумагу. На столе красовалась ваза с отточенными гусиными перьями, а под столом находилась целая корзина таких же перьев, только не отточенных. Все ученические тетради Николи были исписаны гусиным пером. В сумрачные дни и по вечерам приходилось зажигать восковую свечу.

Уже с семилетнего возраста Николай приступил к русскому письму и чтению. Одновременно началось обучение латинскому языку, а на следующий год — греческому.

«Честный человек всеми любим», — переписывал мальчик в школьной тетради изречение, написанное сначала рукой отца.

Большое внимание уделял отец также естественной истории. Мальчик с удовольствием заполнял целые тетради рассказами из жизни рыб, птиц, земноводных.

Надо было подумать и о других предметах.

— Не пригласить ли к Николеньке Богдана Христиановича Грефа? — посоветовала мать. — Человек вежливый, положительный. Он из немецких колонистов, вот и выучит Николю немецкому языку.

Поговорили с Богданом Христиановичем. Оказалось, что сам он искал учителя русского языка, потому что готовился к поступлению в университет.

Договорились, что Коля Чернышевский будет учиться у него немецкому языку, а Гаврил Иванович за это выучит его писать и говорить по-русски.

А как быть с французским языком? Тут уж не обойтись без пансиона Золотарёвых. Там преподавала настоящая француженка, мадам Пикер, жена кондитера. Поскольку Гаврил Иванович тоже давал уроки по другим предметам в этом же пансионе, решили, что и Николя будет его посещать. Там учились мальчики и девочки. Трудновато было с произношением. Девочки смеялись над Николей, а мадам Пикер в свою очередь смеялась над девочками. Но всё-таки язык был освоен.

Домашнее обучение не мыслилось без уроков рисования. Был найден учитель. Имя его осталось неизвестным. Но у Гаврила Ивановича сохранились до конца жизни рисунки Николеньки: и самый первый, с диковинными зверями, срисованными с детской азбуки, и подправленные опытной рукою художника изображения красивых греческих богов.

Для полноты домашнего образования не хватало еще игры на фортепьяно. И здесь нашлась учительница. Зачем искать на стороне, когда двоюродная сестрёнка Любенька уже играет так, что и перед гостями не стыдно показать её искусство? На стареньком фортепьяно она разыгрывает пьески Моцарта и Фрейшица. Перед фортепьяно стоит смешная круглая табуретка на винту. Довольно Николеньке вертеться на ней до головокружения, пусть теперь сидит на ней, как заправский музыкант. Любенька — терпеливая учительница, Николя её слушается. Так началось домашнее обучение мальчика.

Гаврил Иванович не заставлял сына сидеть целый день за книгой, как делали другие родители. Несмотря на свою занятость, отец успевал и объяснить сыну урок и задать новый.

Раз Чернышевских навестил дальний родственник Иван Николаевич Виноградов. Он был преподавателем духовного училища.

— А где же сынок ваш? — обратился он к Евгении Егоровне.

— На дворе бегает, — отвечала она.

— А с науками у него как дело обстоит? — осведомился Иван Николаевич.

— Задал ему Гаврил Иванович перевод с латинского написать. Николя полчасика посидел, что-то написал и убежал играть. Вот посмотрите его тетрадку. Правильно ли, я не знаю. Только что-то уж очень мало сидел.

Виноградов посмотрел тетрадь: ни одной ошибки.

— Вы за него не беспокойтесь, Евгения Егоровна.

— А я всё спорю с Гаврилом Ивановичем, не мало ли занимается наш мальчик.

Потом пришел Гаврил Иванович. Мать передала ему разговор. Он тоже посмотрел тетрадь, ничего не сказал и положил на место. Много видел он учеников, когда преподавал еще в Пензенской семинарии. По скромности не хотелось хвалиться сыном, а если правду говорить, редко встречаются такие любознательные и сообразительные мальчики. Быстро схватывает и усваивает, быстро и безошибочно пишет и упражнения и переводы. Зачем же держать его целый день за уроками? Пусть и на свежем воздухе поиграет. Тянет его на родное приволье.

Дом Чернышевских стоит на высоком берегу Волги. Целый лес мачт высится перед глазами. С мезонина открываются необозримые волжские дали. Вот плывут на нижегородскую ярмарку суда с разноцветными флагами. Направо «Зелёная коса» — песчаный остров, заросший тальником. А за ним — гора Увек, там было старинное татарское городище[2], столица Золотой Орды. Как не любить Волгу, с детства такую родную и близкую!

Тремя уступами спускается к Волге заросший зеленью двор. Направо от ворот зацветает небольшой фруктовый сад. Сквозь бледно-розовые ветки яблонь чернеет прижавшаяся к забору низенькая избушка — баня. Сад отгорожен от двора службами: коровник, конюшня, погреб выстроились в ряд. Перебежишь этот двор, и за ним зелёный простор: луг, густо заросший по пояс душистыми звёздами конопли. Здесь важно прогуливаются надменные павлины и сердитые индюки.

Это место прозвано ребятами «Малой Азией». Название это дано самым подвижным и остроумным из них, худеньким мальчиком с кудрявыми светлыми волосами. Это Николай Чернышевский. Сюда к нему сбегаются соседние ребята. Тут у них вырыта канава, через которую нужно прыгать. Кто перепрыгнет — тому приз: яблоко, горсть орехов или дешёвая конфета «китайка». Маленькие ребята прыгать не смеют. Они только следят за игрой больших. Самое приятное для них, если перепрыгнет Николай. Тогда орехи или яблоко достанутся им. В играх Николай коновод-затейник. А призов себе никогда не берёт: всё раздаст малышам. Они и льнут к нему.

Удивительное дело: восемнадцать окон на Царицынскую улицу да семь на Московскую. Из всех жилых домов в Саратове — это самый большой дом. И вид у него особенный: угол закруглён, наверху зелёный купол, а вся остальная крыша красная. А кругом каменная ограда, и на железных воротах большущие замки висят.

Много раз приходилось Николе и проходить, и проезжать мимо.

— Это Корнилов дом, — говорила бабушка, — и живёт там купец Степан Корнилыч с супругою.

— Вот бы побывать там, — вздыхает мальчик.

Желание Николи исполнилось, когда ему было около девяти лет. Играли они с бабушкой в шашки. Вдруг приезжает дальний родственник из деревни — коренастый приземистый старик лет под восемьдесят, в тулупе. Бабушкин дядя. Николя приходился ему правнуком. После приветствий, расспросов, рассказов этот родственник говорит бабушке:

— А от тебя, Поленька, я к купцу Корнилову пойду.

— Вот и возьмите с собой Николеньку. Страсть как хочется ему там побывать.

— Ну что ж, пойдем, внучек-правнучек.

Через большие пустые комнаты, напоминавшие какие-то грязные сараи, добрались до единственной жилой комнатки. Здесь и жил Степан Корнилыч. На нём были высокие валенки и нанковый халат, до того засаленный, что невозможно было рассмотреть, какого он был цвета.

У Степана Корнилыча сидел гость — из редакции саратовской газеты. Он хотел расспросить о старине: о приезде царя Петра Первого в Саратов, о Хвалынском море, которое потом высохло, и о всяких других интересных вещах, чтобы написать об этом в газете. Но беседовать со стариком было не так-то легко. Петра Первого он вспомнил: и как он в старый собор приехал, и как самому Корнилову большущей палкой пригрозил: «Смотри, не воруй!» Но когда гость хотел записать, в котором году это было, Степан Корнилыч совсем со счёту сбился. То выходило, что ему восемьдесят пять лет, то девяносто восемь.

Николя со своим родственником пробыл здесь часа три. На него никто не обращал внимания. Все были заняты разговором о старине. Мальчик так и простоял все время, опершись локтем на колено своего спутника. Старик Корнилов оказался хлебосольным хозяином. Разве можно оставить дорогих гостей без угощения? А одним из редких угощений старого Саратова был китайский чай. Не все его пили, не все умели заваривать. Степан Корнилыч умел. Он приготовлял его по-своему и гордился тем, что чай у него особенно вкусный.

— Таким чаем вас никто не угостит.

Он взял толстое полотенце, видно, давно не стиранное, высморкал нос рукою, затем обтер руку о халат, а полотенце туго натянул и провёл у себя под носом. Затем он подвинул к себе жестяную чайницу, высыпал на руки горсть чаю и начал растирать его.

«Какие руки у него потные и грязные, — подумал Николя, — грязнее, чем у меня после игры в козны».

Долго крутил Корнилов ладонь об ладонь. Наконец чай превратился в мелкий порошок.

— Теперь можно и в чайник.

Слипшиеся от пота комочки чайного порошка были высыпаны в чайник. Пока он кипел на самоваре, Степан Корнилыч, устав от своей трудной работы, вытер с лица пот полотенцем, а потом этим же полотенцем стал вытирать чашки.

Сам купец чаю не пил. Перед ним стоял графин с водкой. Он всё прикладывался да прикладывался к нему и захмелел. Сидит Степан Корнилыч и поёт себе под нос какую-то скверную песню.

Вдруг, откуда ни возьмись, влетела в комнату старуха. Бросилась к старику:

— Ах ты, пьяница, снова горланишь? Будешь буянить ещё?

И давай его угощать крепко скрученным жгутом по затылку, по лицу, по плечам. Как ни барахтался старик, не смилостивилась старуха. Потащила его в чулан. Щёлкнул засов. Старуха вернулась к гостям.

— Что это вы, хозяюшка, бьете, не разбирая, по голове! Уж лучше бы за волосы его, коли рассердились, — сказал прадедушка Николая.

Старуха вместо ответа повернулась к гостям, сняла платок с головы и говорит:

— А это что? Смотрите. Где у меня серьги?

И она показала им свои уши.

Николе стало жутко. На том месте, где полагается быть ушам, у старухи висели какие-то разодранные клочья, и серьги были вдеты куда-то наверх, почти под волосами.

— Шестьдесят лет он надо мной издевался. Его власть была, так уж по закону положено: жена терпи от мужа. Вот теперь он слабее меня стал, я и учу его уму-разуму…

Из вежливости гости сидят еще с полчаса. Потом прощаются, и Николя снова шагает со своим родственником по улице.

— Ну как, — встречает его бабушка, — побывал в Корниловой доме? Понравилось тебе там?

— Больше мне туда не хочется, — говорит мальчик.

В памяти его ещё звучат удары, крики, тяжёлый стук упавшего тела, перед глазами так и стоит искалеченная старуха.

Нет, лучше в самом деле никогда туда не ходить.

Ночью Николя ворочается во сне и что-то шепчет.

— Ты что, Николенька? — склоняется к нему мать.

— Где уши? — спрашивает мальчик каким-то чужим голосом. — Серьги где?

С ранних лет Николя проводил много времени на берегу Волги. Ребёнком гулял с отцом, любовался ледоходом. А стал постарше — и один бегал сюда с ребятами, собирал камушки и раковины. Волга манила голубыми просторами, радовала сердце, обвевала щеки прохладным ласковым ветерком.