Читаем Самый темный день (ЛП) онлайн бесплатно

  Том Вуд

  Самый темный день

  1.

  Алан Бомонт прошел через автоматическую дверь своего офисного здания и спустился по широким ступеням на тротуар. Небо над округом Колумбия было монохромным серым облаком. Шел мелкий дождь, но несколько капель воды его не беспокоили. Мокрая одежда? Что бы ни. Растрепанные волосы? У него не было волос, которые можно было бы испортить. Этого давно нет. Ничто не помогло сохранить эти когда-то великолепные кудри. Ни таблетки. Ни зелья.

  Большим и средним пальцами он открыл зажигалку «Зиппо» и зажег сигарету, застрявшую у него во рту. Курение было, пожалуй, единственным настоящим удовольствием, которое он имел.

  Он смотрел на движение в центре города и проходящих мимо пешеходов, все несчастные. Хорошо. Он не хотел, чтобы кто-то был счастлив, кроме него самого. Это не было чистым эгоизмом. Радость была игрой с нулевой суммой. Просто не хватило, чтобы обойти.

  Он набрал полную грудь дыма и задержал его, закрыв глаза и подняв лицо к небу, выдыхая, когда редкие капли дождя падали на его щеки, лоб и веки.

  — Похоже, тебе это нравится.

  Он открыл глаза и посмотрел на говорящего. Рядом стояла молодая женщина, одетая в длинный кремовый плащ, шляпу и коричневые кожаные перчатки. Она была бледной и высокой — почти такого же роста, как Бомонт, с волнистыми светлыми волосами. Ее помада была ярко-красной. Как-то слишком для офиса. Как-то слишком многозначительно. Тогда она должна быть новой. Он предположил, что это один из многих дронов, которые обслуживали компанию. Он, без сомнения, прошел мимо нее уже раз сто или даже больше. Она могла знать его имя, его работу и, может быть, даже то, как он любит свой кофе, но для Бомонта она была никем.

  Он пожал плечами и отвернулся. Он был не в настроении болтать, тем более с кем-то, чье лицо ему не нужно было узнавать. Она была красоткой, конечно; много недвижимости в бюсте и бедрах, но он хотел смаковать свою чертову сигарету в одиночестве, как и было задумано Богом.

  — Я сама курила, — сказала женщина, не поняв намека. Было похоже, что она с юга. Наверное, в каком-то штате Бомонту посчастливилось не испачкать подошвы.

  'Это так?' Бомонт чувствовал себя обязанным сказать.

  Он отодвинулся от нее. Это было не грубо, сказал он себе. Молодая женщина вторглась в его уединенное время.

  Она сделала это снова, шагая вокруг Бомонта, пока они не оказались лицом к лицу.

  — Я курила лет десять, — невозмутимо продолжала молодая женщина. — Две пачки «Мальборо» в день. Сигарета была у меня в руке целый день. Я начал молодым, понимаете. Я успел его пнуть. Теперь я позволю себе изредка выкурить сигару. Лучше, чем ничего, верно? Но как же я скучаю по настоящей сигарете».

  Она улыбалась, но грустно, и Бомонту стало ее жалко. Она напомнила ему его дочь.

  — Ты новенький, не так ли? он спросил.

  Она кивнула. — Это так очевидно?

  Она улыбнулась так, как будто офисный ковен не принял ее с распростертыми объятиями. Он видел ее одиночество и странным образом мелькнуло будущее, когда через пару десятков лет он был стариком, толстым и разведенным, с дочерью и сыном, который не удосужился позвонить ему, потому что никогда не удосужился взять их в парк. Будет ли он так нуждаться в человеческом контакте, что проигнорирует попытки незнакомца бросить ему вызов, потому что любое общение лучше, чем ничего?

  'Как ты уживаешься?'

  Она сморщила нос и пожала плечами.

  — Настолько плохо, а?

  Она не ответила.

  — Скажите, — начал Бомонт, — не хотите ли курить? Ради старых времен. Это заставит вас чувствовать себя лучше.

  Он заставил себя улыбнуться.

  Лицо молодой женщины просияло, как будто она выиграла в лотерею, и Бомонту стало еще грустнее за нее. Он болел за пакет.

  — Нет, — сказала женщина, подняв ладонь. «Лучше бы у меня его не было. Я только начну снова. Одного никогда не бывает достаточно, не так ли? Но я бы не отказался ни от одной затяжки, если вы не возражаете.

  Она указала на драгоценную сигарету Бомонта. Бомонт тоже смотрел на это. Он не был из тех парней, кто делится, даже если в нем участвовала горячая цыпочка вдвое моложе его. Он взглянул на высокую молодую женщину. Он посмотрел на ее ярко-красные губы. Она не выглядела больной. Не похоже, чтобы она была носителем какого-то плотоядного ретровируса. Надежда в глазах женщины сломила всякое сопротивление Бомонта и напомнила ему, что он не так уж бездушен, как он думал.

  Не было причин не делать этого, но если мужчина просил поделиться своей сигаретой, он велел дураку отправиться в поход. Но спрашивал не мужчина.

  Может быть, если он позволит ей засунуть сигарету между губ, она позволит ему…

  Он предложил сигарету, и девушка взяла ее двумя пальцами левой руки. Она подняла его и с хирургической точностью вложила между красными губами, сморщившись вокруг фильтра и напрягая их, но не вдохнула. Бомонт смотрел, очарованный.

  — Это было близко, — сказала девушка, забирая сигарету, но на этот раз правой рукой. — Я чуть не сдался.

  Прежде чем вернуть сигарету, она на мгновение покрутила фильтр между кончиками пальцев в перчатке.

  — Держать его было достаточно, — продолжала женщина, наблюдая за Бомонтом.

  — Выбор за вами, — сказал он, забирая драгоценную сигарету.

  На фильтре остались следы помады. Он сделал затяжку.

  Молодая женщина наблюдала за ним, что-то в ее глазах. Она сняла перчатки и сунула их в карман плаща. Она протянула ладонь, чтобы поймать капли дождя, и, когда ее пальцы были мокрыми, несколько раз провела ими по губам. Она достала из кармана носовой платок и вытерла им губы.

  — Смывает вкус? — спросил Бомонт, немного возбужденный.

  Женщина улыбнулась ему, но ничего не сказала. Она выглядела довольной собой. Даже самодовольный.

  — Итак, — начал Бомонт. 'Какое у тебя имя?'

  Она не ответила. Она просто смотрела.

  'Привет? Есть кто дома? Бомонт махнул рукой перед ее лицом и рассмеялся.

  Нет ответа. Неудивительно, что ей было трудно приспособиться, когда она была сумасшедшей летучей мышью.

  «Хорошо», сказал он с большим выдохом, эрекция отступала и сожалела о том, что позволила этому чудаку вторгнуться в его личное время. Он чувствовал, как внутри него нарастает раздражение, от гнева ему стало жарко, несмотря на то, что прохладный дождь барабанил по его голове.

  — Хорошо, дорогая. Я достаточно долго шутил с тобой. Можешь перестать пялиться на меня и идти своей дорогой. Хорошая девочка.

  — Скоро, — сказала женщина, глядя.

  'Что бы ни.'

  Бомонт отвернулся, ослабляя галстук. Черт возьми, он был действительно чертовски взволнован сейчас. Его сердце колотилось. Он напомнил себе никогда больше никого не жалеть. Всегда. Люди были подонками, всегда ищущими выгоду.

  Он попытался сглотнуть, но горло было как наждачная бумага. Это разозлило его еще больше. Дым заставил его закашляться. Лицо покраснело, он отбросил сигарету. Был ли это пот, который он чувствовал на лбу среди капель дождя?

  Он повернулся, чтобы вернуться в кабинет, но увидел, что молодая женщина все еще стоит там.

  — Ты еще не отъебался?

  — Скоро, — повторила женщина.

  «Слушай, ты испортил мое «время на себя», так почему бы тебе не…»

  Бомонт почувствовал слабость и протянул руку, чтобы опереться на плечо женщины.

  'С тобой все впорядке?' — без сочувствия спросила женщина. — Ты ужасно побледнел.

  'Я…'

  У Бомонта не было силы в ногах. Если бы он не стоял прямо, положив руку на плечо женщины, он бы не смог удержаться на ногах. Его рот наполнился водой.

  — О, — сказала молодая женщина. «Иногда такое может случиться, если телосложение слабое. Я думаю, мы можем обвинить в этом сигареты».

  Она отступила от Бомонта и помогла ему опуститься на колени. Бомонта вырвало. Он смотрел, как рвота и кровь стекают под дождем.

  'Что ты со мной сделал?'

  «Я не могу претендовать на все заслуги, как бы мне этого ни хотелось. Мой химик просто гений, не так ли?

  Бомонт не ответил. Он рухнул вперед, лицом вперед, в лужу рвоты и крови. Его дыхание было поверхностным, пульс слабым и нерегулярным.

  — Тогда я пойду, — сказала молодая женщина. «Прощай».

  Последним, что увидел Бомонт, была его потушенная сигарета, валявшаяся на тротуаре, впитывающая дождь.

  Высокая женщина ушла, пока Бомонт делал последние вдохи на тротуаре. Пройдя мимо широкоугольного объектива камеры слежения, наблюдающей за входом, она сняла свое кремовое пальто, вывернула его наизнанку отработанным движением, на выполнение которого ушло пять секунд, и сунула руки в огненно-красный цвет. пальто это стало.

  В полквартале отсюда ее лакированная сумочка была выброшена в мусорное ведро. Она бросила светлый парик в другую урну в конце улицы.

  Пять эффективных салфеток смоченным в растворителе ватным тампоном удалили бледный макияж с ее лица. Следующими вышли синие контакты. Затем последовали серьги-клипсы. К ним присоединились подушечки от ее лифчика. Как и те, что с ее бедер. Она остановилась и поднесла одну ногу к своей заднице. Она протянула руку и открутила съемный четырехдюймовый каблук от своей туфельки. То же самое она сделала другой ногой.

  Менее чем через минуту после того, как сердце Бомонт остановилось, она села в автобус 1115 до Арлингтона, выглядя совершенно другим человеком.

  ДВА

  Небо над Прагой представляло собой лоскутное одеяло из синего и белого. Тонкие облака бледнели перед поздним утренним солнцем, но пробивалось достаточно света, чтобы сиять от полированных автомобилей, выстроившихся вдоль дороги, и луж, устроившихся вдоль бордюров. Извилистый мощеный переулок был забит бутиками, кафе и таунхаусами. В это время дня прохожие были редкостью, а движение еще реже.

  Мужчина сидел в одиночестве за маленьким круглым металлическим столиком возле ремесленной кофейни. Он был высоким, в темно-сером костюме под шерстяным пальто, черных туфлях и черных оксфордах. Его рубашка была белой, а простой галстук — бордовым. Его черные волосы были длиннее, чем обычно, на несколько дюймов в длину, которые касались ушей и доставали почти до бровей, если он не откидывал их с лица. Две недели без бритья дали ему густую бороду, которая смягчила линию подбородка и скрыла скулы. Безрецептурные очки были простыми и функциональными и еще больше разбивали черты его лица, превращая его в бесформенное, невзрачное выражение. Его шарф из коричневой овечьей шерсти был накинут, но не завязан, на плечи и заправлен в длинное до бедер пальто, которое было расстегнуто. Он отхлебнул черный американо из прекрасной фарфоровой чашки, столь же тонкой, сколь и декоративной. Он сделал сознательное усилие, чтобы не раздавить маленькую ручку между большим и указательным пальцами.

  Его стол был центральным в ряду из трех, которые стояли на тротуаре перед кофейней, все выкрашенные в белый цвет и покрытые сколами. За столом слева сидели две блондинки в красивой одежде и украшениях, вероятно, мать и дочь, обсуждая погоду и где пообедать после утреннего похода по магазинам. Большие сумки окружали их стулья. Справа от мужчины двое пожилых мужчин с морщинистыми лицами и седыми волосами говорили о том, как лучше всего расположить к себе своих новых более молодых и модных клиентов.

  Мужчина в костюме предпочел бы сесть на один из боковых столиков, чтобы не оказаться запертым и не загроможденным выходом, но двое мужчин и две женщины были там еще до его прихода, и обе пары, казалось, будет оставаться еще долго после того, как он ушел. Он сделал вид, что не замечает, что мать-блондинка все время посматривает на него.

  Руки и уши у него были красные, и дыхание затуманивалось перед ним, но он держал пуговицы пальто расстегнутыми и шарф не завязанным и предпочитал не носить ни перчаток, ни шляпы, как это было принято у него.

  Он не носил шляпу, потому что ее снятие означало большую вероятность выброса в воздух волосяных фолликулов, богатых ДНК, которые остались позади. На руках он ничего не носил, так как даже самые качественные перчатки снижали ловкость, которую он ценил превыше всего. Голыми пальцами хватать было эффективнее, чем выколоть глаза и вырвать глотку. Его пальто было расстегнуто, так что оружие, спрятанное под ним или во внутреннем кармане, можно было без помех вытащить. Он был безоружен, как обычно; ношение оружия было полезно только тогда, когда у него не было другого выбора, кроме как применить его, и в остальное время представляло угрозу его свободе. Но он был человеком привычки: расстегнутое пальто имело и дополнительные преимущества, заключавшиеся в том, что его легко было скинуть в случае необходимости; шарф был развязан, чтобы не давать противнику готовую петлю, но его можно было быстро сдернуть, чтобы он сам использовал его против нападавших.

  У него было много врагов, приобретенных за профессиональную жизнь, что гарантировало, что на место каждого врага, которого ему удалось устранить, придет новый, готовый занять его место. Он понял, что выживание зависит от внимания к деталям, какими бы мелкими или тривиальными они ни казались, прежде чем они окажутся решающими. Он научился никогда не ослаблять бдительность, в какой бы безопасности он ни находился. Эти уроки были вырезаны в его плоти, гарантируя, что он никогда не забудет их.

  Он ждал. Ожидание составляло более половины его работы. Он был терпелив и сосредоточен. Он должен был быть. Он был человеком, который не торопился и ценил совершенство выше скорости. Он торопился только тогда, когда это было необходимо, что случалось редко. В его работах был определенный артистизм, который он находил если не приятным, то удовлетворяющим.

  Он отхлебнул из маленькой чашки. Качество кофе было превосходным, но несоизмеримым с усилием, которое требовалось, чтобы удержать хрупкую чашку, не разбивая ее. Позор, но кофе служил разумным оправданием его присутствия.

  На дальней стороне дороги между таунхаусами стоял отель с узким фасадом. Выступающий навес и швейцар были единственными очевидными признаками существования отеля. Не было ни развевающихся флагов, ни показной атрибутики. Гостям нравилась осмотрительность и уединение, и они были готовы платить завышенные цены отеля, чтобы насладиться и тем, и другим.

  Человека в костюме особенно интересовал один гость. Он был членом Дома Саада, расширенной королевской семьи Саудовской Аравии. Он был одним из многих принцев, тридцатилетним декадентом, который тратил семейное богатство почти так же быстро, как оно могло быть создано. Если бы он не был ограничен своим отцом, принц, несомненно, разорил бы их в течение восемнадцати месяцев.