Читаем Самсара онлайн бесплатно

Худое утро начиналось в палате с тревожных шагов. Старые половицы скрипели под твёрдой задумчивой быстрой походкой. Снова ночь без сна, в бесконечном замкнутом круге. Как и весь день, где целые недели подобных перетекают в месяцы и годы. Неловкий шаг, дребезжание случайно подвинутой кровати — и дальше идти, угрюмо и внимательно смотря в пол, иногда кивая или покручивая ладонью у тёмной головы, будто подкручивая бедные системы давно неработающего путеводителя.

— Гаврик, ложись! — злобно шепнул дед. Больной пристрастием к напиткам, что на несколько часов туманили грустное сознание и, тем самым, давали невозможную надежду на облегчение.

Ходящий ничего не слышал. Он настолько плотно увяз в обрывочной паутине смутных ощущений и тревожных мыслей, что мог только поддерживать начатое движение: без надежды и всякого смысла. Семь шагов в одну сторону, разворот — в другую.

Размеренный привычный скрип не всем мешал. Этот дед всё равно не спал, мучительно ожидая прихода утра, чтобы потом ждать ночь — храня в уме, иногда перебирая, что его, может, и не забыли здесь, заберут. Но перебирал он это совсем недолго, и тут же прятал обратно — чтобы никто не забрал. Без этого он совсем бы перестал мыслить себя и, как ему казалось, перестал бы вставать с кровати. Лишь эти крупицы и желчь, которую он копил от недостатка жизни, держали в нём сознание от полного распада.

Был человек, которому этот шум, наоборот, помогал. Скрип казался Акакию чем-то музыкальным и высшим, спасающим от самого себя. Слыша эти звуки, он понимал, что можно засыпать, что он не учудит чего-то ужасного, что его опекает высшее.

Остальным было всё равно. Они мертвенно лежали, не шевелясь и даже, возможно, не дыша. Только с приходом санитара, они вяло открывали пустые глаза и уходили в коридоры, чтобы там найти другое место и тихо забиться до вечера.

За час до пробуждения, Гавриил устало ложился и сразу же проваливался из одной бесконечной паутины в другую — и даже не замечал это, продолжая слегка напрягать попеременно ноги, будто продолжает движение.

Отчаянный скрип металлической сетки из-под матраса был самым ненавистным звуком для Акаши: он каждый раз испуганно открывал глаза, нервно начинал раздирать исполосанную руку и сразу же поднимал все силы на защиту окружающих от себя. Приходилось брать щит и нести его весь день, чтобы ничего не произошло.

Акаша быстро и незаметно пробежал глазами по комнате, ничего не осмысляя, и слегка сжал руку в районе вмятины на верхней левой стороне головы. Он думал о том, что же значит скрип кровати в связи с карой Бога за его, безусловно, непростительные грехи: за дыхание, за моргание, за секунду улыбки. Акаша чувствовал, что ему нужно быть лучше — и поэтому он вытягивал тело и разжимал неуёмные руки. Ему представлялось, что он сладостно расслабился, тогда как на деле его мышцы были напряжены до предела и только внутренний разлад не давал почувствовать усталой боли — сигналы просто терялись в больной голове, и потерянно уходили в другие отделы мозга, вызывая то смех, то желание зевнуть.

Наконец, утренняя «зарядка» кончилась. До его туманного сознания, где-то между темой об овощах в огороде и практического воздержания, дошла возня в коридоре. Он уже не мог осознавать, и лишь тупым заучиванием понимал, что до подъёма оставалось пять минут. Словно собака, ожидающая пробуждение хозяина в одно и то же время, он своим внутренним чувством знал распорядок, и мучительно выжидал одну ступеньку за другой, продираясь сквозь череду почти неразличимых очередных дней.

Чутьё не обмануло Акашу, как и его соседа, мучающегося от тяжёлого желания прожечь горло пагубной привычкой и отключить даже эти ноющие выученные элементы. Свет приносил ему боль, и один раз, в порыве горячки, он даже решился выколоть себя глаза, но по дороге споткнулся о ступеньку на пороге дома, ударился головой о небольшой шкаф в коридоре — и забыл. Это непонятным образом связалось у него, и больше дед не пытался ничего с собой сделать, калечась только случайно от недостатка ловкости или внезапного блаженного отключения сознания.

Распорядок дня соблюдался строго: каждое утро, ровно в 7 часов утра, будили всех и заставляли выходить в коридор. В выходные дни давали слабое послабление и будили на полчаса позже. После завтрака был приём таблеток, коридор, осмотр врача, обед, дневной сон, снова коридор, ужин, таблетки, коридор, отбой, мучительный сон — и новый день. Всё, что касалось этапов дня, выполнялось точно. Это было нужно не только для поддержания порядка, но и для помощи в оформлении жизни, чтобы пациенты не забывали, что всё ещё живут и случайно не умерли.

Растолкав жизнь в едва тёплых худых телах, санитарка выгнала их наружу. Она наругалась на тех, кто был в достаточной силе понимания себя, потому что не застелили кровать — и те, наспех, машинально застелили, даже не отвлекаясь от собственных мыслей, затем повалили в коридор и там сели на пол. Нескольких пациентов нужно было поднять и одеть — их сердце едва справлялось с тем, чтобы просто биться, и оно никак не могло дать больше жизни, как ни старалось. Поэтому в этом его заменяли другие люди. После одевания их тоже выгоняли. В коридоре вся забота о пациентах кончалась до завтрака, и они были предоставлены своему недугу в полную власть — лишь бы не мешали другим. Акаша забился у тёплой батареи, ощущая себя в пламенном аду за все те мысли, что он думал по дороге от кровати. Он почти что плакал, но не решался и лишь мысленно вытирал воображаемые мокрые глаза. Гавриил же, поднявшись, сразу же несколькими точными движениями убрал кровать и вышел в коридор — там его пространство увеличивалось чуть ли не в десять раз, и время начинало бежать быстрее, как и мысли внутри.

Коридор, несмотря на движение нескольких больных, ощущался как мёртвый — только тревожный шёпот персонала оживлял эту тягучую атмосферу.

— Не дай себя поглотить… Будешь… Снова и снова исчезать. Исчезать! Но приходить! — будто заклинание, говорил про себя один из больных.

— Мы с Маринкой, помнишь, да?.. Что?.. Нет… Мы были тогда!.. Ты забыл? Это же три года назад было. Я тогда слесарем работал… Вспомнил? — говорил другой больной, сидя совершенно один в углу коридора.

— Отдел «К»… Отдел «К»… — повторял третий больной, сосредоточенно и потерянно прошагивая коридор.

Никто не обращал на это никакого внимания.

Внезапно, что-то пошло не так. То самое выученное ощущение вытянуло Акашу от батареи к противоположной стене. Стоная, он отбежал к кушетке и сел на пол рядом, страшно смотря на предыдущее место обитания. Из одного острова он попал на другой, где ему было ещё страшнее, но тут он, хотя бы, чувствовал, что мог бессмысленно и страшно существовать. Затем моргнул свет, потух. Где-то очень далеко воздух разрезал ритмичный стук: крохотные хлопки. Затем молчание. Люди прижались к стенам, кое-кто начал кричать, кто-то молиться, а кто-то просто смотрел в стену и не мог понять, что мешает его мыслям — они как будто ощущали лёгкое прикосновение жизни снова, и не понимали, что с этим делать, давно разучившись жить. Персонал суетился, что-то происходило. Акаша закрыл глаза.

Когда он их открыл, слева от него, впереди, немного виднелась дыра в неприступной кирпичной стене. Весь коридор затянул густой туман, который вытягивался дырой и простирался в тяжёлую бесконечность. Куда-то делись люди — кроме тех, что лежали под кусками стены, облегчённо лишённые последних крох жизни.

Акаша закричал, а затем больно ударил себя по голове за то, что навредил другим — он точно знал, что это из-за него они лежат, и больше не встанут. Ему казалось, что Бог его наказал и теперь он будет вечно жить, видя только мёртвых, а сам не сможет умереть, потому что уже не знает «как».

Ударившись несколько раз о кушетку, он решил найти нож, чтобы попытаться вскрыть вены — и в этот момент из тумана нерешительно показалась фигура. Гавриил смотрел испуганно, и как будто бы даже что-то воспринимал. Акаша обрадовался знакомой фигуре, и сразу же из его головы исчезла цель — теперь он просто застыл у кушетки и смотрел. Гавриил ломал руки, несколько раз сощурил глаза, пытаясь решить: что же ему делать перед настоящим миром. Затем он неуверенно подошёл к стене, упираясь рукой в торчащие белые кирпичи, и вышел наружу.

— Куда?.. — тихо застыл Акаша, но, увидев, что это не имело никакого смысла, собрался и пошёл следом в гущу серого тумана. Он боязно остановился у самой стены, приподнял руку, коснулся и почувствовал странное тепло. Обрадовавшись, протянул руку и шагнул дальше.

* * *

Ржавым одиноким покрывалом укутало небо. Неясные вереницы дымчатых образов бежали, словно их несло что-то небесное и гнетущее. Солнце печально тянуло свои лучи, пытаясь обогреть брошенную жестокость и невыносимую лёгкость бытия. Пытаясь укутаться и спрятаться от происходящего, светило каждый раз оказывалось нагим и печальным. Оно пыталось цепляться за то, что уже осталось давно позади.

Как солнце смотрело на него, так и Акаша смотрел на тёплое окошко, словно на свою оставленную надежду. Он обнимал лучи, пытаясь стать тем, чего ему самому не хватало — потому что никто больше не думал об этом. Все принимали эту теплоту как обычное, и часто назойливое. Как будто так было всегда — и будет бесконечно долго. И что от этого нельзя отделаться, как нельзя разучиться дышать или быть живым. Правда, насчёт последнего многие бы поспорили — Акаша видел таких людей. Только дышать они не разучились, как отчаянно ни пытались.

Где-то вдалеке хлопало и взрывалось. Где-то не здесь — может быть, этого и не было вовсе.

Акаша поднял руку в потрёпанном халате.

— Почему небо жёлтое? — спросил он, пытаясь послать своё тепло обратно в глубоко задумчивое небо. Ему хотелось поделиться радостью и чувством признательности за то, что у него есть друг.

— Оно лжёт, — тихо сказал рядом стоящий Гавриил, беспокойно перебирающий пальцы. Он хотел провести пальцем по бетонной плите, но расчёты каждый раз показывали, что он не добьётся желаемого результата — и поэтому медлил.

— Зачем же оно так делает? — удивился Акаша.

— Больше ничего нет.

Наконец, Гавриил решился и провёл большим пальцем по тонкому слою пыли, оставив неясную многозначную фигуру рядом с двумя следами от пуль.

— Теперь это будет иметь смысл, — сказал он. — Долго же пришлось тебя ждать. Правда… правда, — с утверждением повторил Гавриил. — Не зря же я вышел. И всё это не зря. Так и было — только не совсем. Я думал: чего же не хватает? Теперь ты завершена, мой ум спокоен.

Отойдя на два шага назад, Гавриил посмотрел на своё творение, отошёл в сторону и сел на пыльную притаившуюся почти истёртую покрышку.

— Всё чувствую, что нужно сделать, — нервно заговорил он, щурясь и сжимая упёртый в ногу кулак. — Что-то. Это надо сделать — чувствую, как будто разорвусь.

Акаша повернулся к своему другу и, пользуясь свободным моментом, нежно погладил травинку, щекотавшую худую бледную ногу.

— Мы пыль. И так нельзя продолжать, — заключил Гавриил. — Когда-то всё было не так. Оно истлело, изжилось, сгнило. Мы кончились, все.

— А что нужно?.. — смущённо спросил Акаша.

— Я… — начал Гавриил, и резко остановился, поднял строго худой длинный палец, пресекая все попытки. Его взгляд как будто погрузили в что-то отвлечённо-далёкое. Как будто он смотрел не сквозь даже пространство, а уже видимую мировую форму — в саму суть. Несколько раз он молча кивнул, через пару минут выдохнул и заключил: — Теперь я понял. Что действительно надо сделать.

После этого уверенно встал. Больше в его худом потрёпанном теле не чувствовалась тревожная тень волнения — как будто в него вставили металлический стержень, и он не согнулся бы, даже если захотел.

— Что нужно сделать? — спросил Акаша.

— Надо разжечь их… Но не здесь, — и пошёл в сторону, вдоль старых бетонных плит.

Смутно ощущая себя и тело — то ли от голода, то ли от изменений в мире — Акаша тяжело встал и будто поплыл следом. Ему было непривычно передвигать задеревенелые негнущиеся ноги. От того, что их как будто никто не чувствовал, ноги хотели согнуться каждый шаг, но преодолевали эту глупую идею, веря, что есть кто-то, кто на них ходит, и двигались дальше.

Акаша перестал ощущать пустое время и тянущееся пространство. Короткие неправильные постукивания, что он мог слышать иногда, быстро тонули в его тягучей памяти — о них напоминали только редкие гильзы, да дыры в потускневших старых стенах и холодной земле.

Иногда они кушали, иногда спали, но чаще брели. Акаша только видел спину своего друга, и радовался этому, как нежному солнцу, даже если оно отдыхало за горизонтом. Иногда он падал на колени возле очередного человека, убитого случайным грустным стечением обстоятельств, и плакал — ему становилось жаль это тело, которое лежит никому ненужное, даже душе, и человек становится забыт. Было и такое, что он по полчаса разглядывал раскрывающийся утром цветок одуванчика, который приветствовал его, и устало поднимающееся солнце, своими жёлтыми лепестками.

Когда Акаша снова заметил окружающее пространство, они были в частном секторе. Гавриил устало лёг на лавку, подняв свои грязные потемневшие ноги без обуви. Акаша лёг рядом, прижимаясь к лавке ближе, закрываясь руками от всего мира — чтобы отдохнуть. Солнце тоже клонилось к горизонту.

— Отдых впереди, — с тихой радостью прошептал Акаша, и уснул.

Проснулся он от скрипа двери и сразу же вжался всем жалким существом под скамейку, ощущая, как уверенно ползают муравьи по холодной бледной спине. Ему казалось, будто тёмные ветви, тяжёлые листья, одинокий ветер — вся Земля — тянется к нему, чтобы наказать. Как будто они хотели взять его за ноги и утащить в страдающую неизвестность — возможно, к такому же покинутому существу. Но Акаше не хотелось туда идти, он хотел остаться собой и рядом с другом. Поэтому он по-детски закрывал глаза, будто прячась от насмешки мира над его нежностью и всеми холодными неудачами.

После этого была череда страшных непонятных звуков: скрип, медленные тяжёлые шаги по половицам дома, удаляющееся шуршание травы и ветра, трение металла о землю. Акаша оцепенел от ужаса и, чтобы как-то привязать себя к этой земле, чтобы не уйти случайно и окончательно из слабого тела, вцепился грязными потрескавшимися ногтями в одну из ножек скамейки, а второй — в свою. Так он привязал себя и стал чувствовать спокойнее от болезненной определённости жизни. Вскоре после этого забыл о тяготах мира, и снова уснул.