Читаем Самозванец онлайн бесплатно

Он видел сон. Битва, ревущая вокруг, тяжелый лошадиный храп, треск ломающихся копий, крики. Вспененная река, красная от пролитой крови. Бешеный калейдоскоп перед глазами, десятки, сотни искаженных яростью лиц.

Вороной широколобый жеребец, верный друг, нес его на острие атакующего клина к стягам с золотым человекоорлом, к стене конных воинов в богатых одеждах, достойных пасть от руки величайшего героя.

"Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!"

Песня звенела в ушах, заглушая все прочие звуки. Опьяненный диким восторгом он не слышал голоса мудрости испытанных воинов и вождей.

"Опасно приступать к этому делу: нельзя ведь вести войско через реку вытянутым строем. Видно, как тут много глубоких мест, а сами берега, — ты видишь, как они высоки и обрывисты".

Он смеется.

"Я переправлюсь. Этого требует и слава македонцев, и мое пренебрежение к опасности!"

Ломается копье, ему подают другое и он снова бьет. Бьет прямиком в бородатые, ревущие, брызжущие слюной лица варваров, свергая их одного за другим. Он ломит их строй, неудержимо, не оглядываясь, рвется вперед. Не оглядываясь…

Клинок, взмывающий над головой…

"Нет! Клит!.."

Кроваво-красная молния вспыхивает перед глазами. Звенящая тишина…

— Клит!

Мальчик открыл глаза. Мягкий неяркий свет масляного светильника резанул внезапной болью, словно был тысячью солнц. Сведенные судорогой холодные пальцы сжимают край тонкого шерстяного покрывала, будто поводья. Мышцы дрожат в ознобе. Сквозь плотную, застилающую глаза пелену, проступают огненные сполохи. Они кружатся в призрачном хороводе, стирая зыбкую грань меж явью и полусном.

"Сон"

Замерев без движения на десяток ударов затихающей пляски сердца, он сел в постели, отбросив рывком покрывало. Провел ладонью по пылающему лицу, стирая липкий пот. Скрипнула дверь.

— Лежи, не вставай.

Мягкий женский голос подействовал успокаивающе. Мальчик откинулся на свернутую овечью шкуру, служившую подушкой. Женщина присела рядом, на край постели.

— Ты снова кричал во сне. А потом смеялся. Таким страшным, чужим голосом. Я не могла спать, боялась, что боги заберут твой разум. Скажи, ты опять видел его?

— Да… И нет. Я сам был им. Все так, как рассказывали дед и Архелай. Странно. Все лица размыты, словно в тумане.

— Ты и не мог видеть лиц. — Меда положила ладонь на горячий лоб сына, отвернулась во тьму, чтобы он не мог видеть ее искаженной болью лицо.

"О, Александр! Шестнадцать лет я не вижу твоего лица. Прах твой скрыт от взоров людей в золотой урне. Погребен в Эгах, древней столице македонских царей, рядом с прахом Филиппа. Зачем твоя тень возвратилась? Зачем ты мучаешь своего сына, зачем ты мучаешь меня?"

Меда, княжна Меда. Как она смотрела на него… Герой Херонеи, он был молод, красив, словно Аполлон. Он был окружен преданными друзьями, столь же молодыми, прекрасными и могучими.

Князь тавлантиев Главк не препятствовал той мимолетной искре, что пробежала меж его дочерью и наследником Македонского царства. Даже не царь, лишь вождь горного козьего княжества, он не требовал свадьбы, ему было довольно и того, что род его продолжится кровью могучих македонских царей, поставивших на колени Элладу. А Александр? Какие думы терзали его в объятиях Меды? Изгнанник, проклятый своим отцом. Старший сын царя, он не знал, чем обернется для него следующий день. Переживет ли он его. Слишком страшит македонян дикая ненависть Олимпиады, его матери. Слишком много претендентов на престол. Он, Александр, законный, рожденный в браке, сын и наследник царя Филиппа. Законный ли?

Предаваясь любви с дочерью Главка, он почти не думал о ней. Воспоминание жгло его душу.

Зал, освещенный сотнями факелов, украшенный гирляндами цветов. Кругом полно людей, они веселятся, пьют вино, поют песни. Высокий, мощного сложения человек, встает с ложа, поднимает кубок для здравницы:

"Македоняне, просите богов благословить чрево вашей царицы и подарить стране законного наследника престола!"

Вспышка!

"А меня ты считаешь незаконным, негодяй?!"

Тяжелый золотой кубок летит в ненавистное лицо. Чернобородый, богато одетый одноглазый хромец, со сведенным от ярости лицом, выхватывает меч, бросается вперед, но запутавшись в полах одежды, падает на пол.

"Смотрите, друзья, мой отец хочет идти из Европы в Азию, а не может дойти от стола до стола!"

Александр недолго пробыл в Иллирии. Демарат-коринфянин, один из ближайших друзей, воздвиг хрупкий мост примирения между отцом и сыном. Александр возвратился в Пеллу. Надолго Меда запомнила его прощальный взгляд, полный холодного равнодушия. Мысли царевича были далеко…

Больше Меда не видела Александра. А для него вскоре все изменилось.

"Видишь, бык увенчан. Конец близок. Жертвоприноситель готов".

Слова пифии, предвещавшие, как думали все, скорую гибель Персидского царства под ножом Филиппа-жертвоприносителя, обернулись смертью македонского царя. И Александр, признанный войском, как законный наследник Филиппа, решительно и быстро устранив конкурентов, взошел на македонский престол.

С ребенком на руках, сыном, о существовании которого царь так никогда и не узнал, поднималась Меда на башню крепости тавлантиев. С замиранием сердца, она вглядывалась вдаль, пытаясь различить над кромкой леса, еле заметное облако пыли. Она ждала встречи, понимая, что увидит Александра не таким, каким знала, загнанным зверем, ищущим в Иллирии спасения и союза. Войско царя Македонии вторглось в Иллирию, чтобы наказать князей Клита и Главка за то, что те помышляли о землях северо-западной Македонии, пользуясь пригрезившимся им безвластием в Пелле. Клит был разбит в сражении. Главк, войско которого шло на помощь, так и не решился вступить в битву. Заключая мир, он вновь заглянул в глаза тому, кого наивно полагал своим зятем. Увиденное ужаснуло князя тавлантиев. Глаза завоевателя, полные слепящего гнева не сулили ничего хорошего осмелившемуся сопротивляться. Позже, узнав о судьбе Фив, Главк, как ему казалось тогда, навсегда зарекся помышлять о македонском престоле для своих потомков. Царь Александр, будущий покоритель миров, отправился в Азию. Но все закончилось плохо. Не славу Ахилла добыл неистовый Александр, но разделил печальную участь Протесилая…

Меда поднялась с постели сына, зажгла еще пару светильников. Мальчик уже дышал ровно. Озноб прекратился. Нет, он не болен. Просто даймоны мучают его душу во сне. Пирру скоро пятнадцать, близится возраст эфеба. Он и будет эфебом — Главк воспитывает внука в эллинском стиле, для чего пригласил учителей-греков. И македонян. После катастроф у Граника, Амфиполя и Фермопил, потрясших умы македонян, многие из них оставили разоренную родину и отправились искать лучшей судьбы. Наемники. Многие цари и князья покупают их верность, умения и знания. Иллирийцы, одрисы, даже трибаллы и геты, начинают постепенно создавать свои армии по македонскому и греческому образцам. Знать этих племен говорит на койне и воспитывает своих сыновей в эллинском духе. Так же, как и много лет назад Филипп Македонский создавал свою державу, лежавшую теперь в руинах.

"Скоро ты уйдешь, мой мальчик. Уйдешь в большой мир, мир мужчин. Мир войн…"

Меда подошла к двери.

— Поднимайся, скоро придет Архелай, он рассердится, что ты еще в постели. Вчера вечером к деду приехал какой-то важный гость, наверное, какой-нибудь посол. Что-то подсказывает мне, что дед захочет, чтобы ты присутствовал при переговорах.

Княжна вышла из комнаты сына. Дед воспитывает из внука царя. Это заставляло сердце матери сжиматься в тревоге: она слишком хорошо знала горькую судьбу царских наследников в смутное время.

"Может быть сны, которые мучают его, это какое-то знамение? Я принесу жертвы. Немедленно. Боги, не допустите, чтобы он разделил судьбу своего отца!"

Кратер сам не понимал, зачем он принял приглашение князя тавлантиев. Он почти не знал Главка, лишь смутно помнил этого могучего чернобородого человека, что когда-то давно благосклонно принимал изгнанника Александра. Кратер не последовал тогда за царевичем, как Гефестион, Птолемей и Филота. Видел он Главка позже. Стратег, ветеран войн Филиппа, он участвовал в мирных переговорах с тавлантиями, после поражения князя Клита, возомнившего, что может противостоять закаленной в боях македонской армии. В тот день Кратер увидел растерянного человека, до глубины души пораженного тем, насколько он недооценил своего бывшего гостя. Может быть, Главк захотел отомстить за свое унижение? Кратер единственный из тех, кто еще помнит это. Иных уж нет, а те далече…

Какой вздор. Разве есть ему теперь дело до какого-то изгнанника-македонянина? Когда вокруг рушится мир. Кратер не боялся ловушки. За многие годы смуты, в душу его закралась апатия. Он словно ждал какого-то чуда. Разумом сознавая, что это невозможно, он все же ждал. Ждал с той самой минуты, когда понял, что его любимая родина обречена. Тогда он присягнул эпирскому царскому роду и Клеопатре, дочери Филиппа и жене эпирского царя. Лишь двое сохранили верность царице, полагая, что Клеопатра, последняя из Аргеадов — единственная, кто обладает правами на македонский престол. Этими двоими были Кратер и Полисперхонт.

Кратер часто задумывался над тем, почему Полисперхонт оказался в одной с ним лодке. Он, в отличие от Кратера, поднявшегося из низов, происходил из знатного рода. Привыкший относится к слабому Эпиру с высокомерной снисходительностью, он, казалось, должен был ненавидеть мать Клеопатры и Александра, Олимпиаду. Ведь только такое чувство испытывала она сама к македонской знати. Царица, потерявшая надежду на возвращение в Македонию и обосновавшаяся на своей родине, в Эпире, еще надеялась сохранить влияние на своего брата, Александра Молосского и на его жену, свою родную дочь. Зачем Полисперхонт встал под знамена Олимпиады? Может быть потому, что не нашел своего знамени в станах других претендентов? Почему он поддержал ее тогда и оставил после, когда Александр Молосский сложил свою голову в Италии, повторив судьбу племянника? Кто знает. В конечном счете, Олимпиаду поддержал только Эвмен. Но с ним-то как раз все было понятно — грек-кардиец был чужим для всех. Его не приняли бы македоняне, его считали предателем эллины. Кратер же мог выбирать. Хотя нет, не мог, обязан был выбрать, встать под чьи-то знамена. Он уже не мог тихо уйти в сторону. Оказавшись в центре давящей толпы, покинуть ее почти невозможно. Когда опустевший эпирский трон занял Эакид, двоюродный брат Олимпиады, никто из македонян-изгнанников не поддержал царицу, пытавшуюся развязать новую гражданскую войну, на этот раз в Эпире. Хотя в Эпире закон и позволял править женщинам, знать большей частью пошла за Эакидом. Олимпиада, не выдержав очередного, теперь уже окончательного поражения, приняла яд. Эакид гарантировал безопасность Клеопатре и ее сыну. Он сдержал свое слово, а позже женился на овдовевшей царице, тем самым окончательно закрепив свои права не престол.