Читаем Самолет уходит в ночь онлайн бесплатно

Молодчий Александр Игнатьевич

Самолет уходит в ночь

Аннотация издательства: Автор, дважды Герой Советского Союза, непосредственный участник и свидетель описываемых событий, рассказывает о боевых делах летчиков дальней авиации, о полных риска и трудностей длительных ночных полетах в далекий тыл противника для нанесения бомбовых ударов по его стратегическим объектам.(Молодчий А. И. Самолет уходит в ночь: Повесть. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: ДОСААФ, 1986. — 240 с. Тираж 100 000 экз.)

Содержание

Взлеты возмужания [3]

«Бомбить будем, бомбить!» [38]

Сквозь сплошную завесу огня [68]

Защищая небо Москвы [88]

Жажда отмщения [108]

Аэродромные будни войны [117]

«Доложи: задание выполнили!» [135]

Долетали на своем сердце [144]

На предельную дальность [155]

26 августа 1942 года: «Находимся над Берлином» [164]

Бомбы возмездия [171]

Родная эскадрилья — родной экипаж [187]

На самолете «Олег Кошевой» [196]

Судьбы побратимов [209]

На могучих крыльях АДД [214]

Слово — к юным [237]

Взлеты возмужания

В представлении многих, особенно сегодняшней молодежи, как мне кажется, вечер 21 июня 1941 года, вечер накануне войны, выглядит в виде выпускницы средней школы — в белом нарядном платье, юной, восторженной и мечтательной. Почему так думаю? Да потому, что в литературе, кино в большинстве своем именно в таком духе и изображен этот вечер.

Да, этот вечер был мирным. Как и вся наша страна во все времена — мирной. Но не беспечным. До забывчивости беспечным не был этот вечер. И тоже — как и наша страна, никогда за все десятилетия своего существования не забывавшая о бдительности.

Мне все запомнилось именно так. Потому как — таким оно и было в жизни. Накануне отшумел трудовой день — суббота. Понятно, что для многих и многих людей нашей огромной созидающей страны эта суббота была и новой страницей, но по характеру мало чем отличалась от предыдущих. И вот после трудовой недели люди спокойно готовились к завтрашнему воскресному дню. Хотя вряд ли на селе думали отдыхать — лето, хватает в поле работы. Да и горожане планировали провести выходной по-разному: кому и потрудиться надо — на общее благо, а кто и в театр, в кино собирался, как и во все времена, желающие подались за город. Но у каждого стремление одно: набраться больше сил, чтобы работать потом с полной отдачей. Иначе и не мыслилось. На заводах, фабриках, на колхозных полях — везде царил подъем, люди трудились с энтузиазмом, на совесть, стремились делать все, что им доверено, как можно лучше.

А как у нас, у военных? Да, и мы работали, не жалели сил, крепили мощь родной Красной Армии!

Ну а как отдыхали? По разному... Именно в эту субботу командир нашей эскадрильи капитан Степанов и не приказал будто бы, а посоветовал:

— Далеко не отлучайтесь, в гарнизон прибыли представители вышестоящего штаба, будьте наготове.

Высшее командование никогда не обходило нас своим особо пристальным вниманием. А теперь тем более понятна его озабоченность.

В газетах, по радио звучали призывы к бдительности. В городах, на производстве, нередко завывали сирены, объявлялась воздушная тревога. На заводах и фабриках, в конторах и магазинах прекращалась работа, все надевали противогазы и спешили занять места в убежищах. Худо было тому, у кого не было противогаза, такого клали на носилки и несли для санитарной обработки. Удивительно вспоминать, но многие тогда в противогазе видели прямо-таки какую-то магическую силу. Хотя, начнись война, всякое могло быть...

Не знаю, как воспринимали это военнослужащие более опытные, постарше, а нам, лейтенантам, все это казалось просто игрой, забавой и было смешным. Откровенно скажу, что в тот период нас, молодых, подчас и призывы к бдительности особо не настораживали. И этому есть свое объяснение: у нас, юных, была полная уверенность в могуществе и непобедимости Красной Армии. Вряд ли кто осмелится напасть на нашу страну, ну а если что, думали мы, то получит по заслугам, ответный удар будет сокрушительным. Стоит только взглянуть: в полку командир — Герой Советского Союза, под таким руководством, грянь тревожный час, мы поднимемся в воздух, соберемся в армады бомбовозов и под прикрытием наших краснозвездных истребителей уничтожим любого врага. «Любимый город может спать спокойно» — так пели, и до конца, как самим себе, верили этой песне.

О том, что в гарнизоне появились проверяющие, я жене не сказал, а вот то, что мне нужно ночевать в общежитии, в гарнизоне, ближе к аэродрому, что возможна тревога, — вот это я ей выложил. Жена, конечно, хотя и жена военного, не солдат ведь, возмутилась.

— Что вам — не хватает рабочих дней, в воскресенье все отдыхают, а у вас, у военных, как выходной — так обязательно неотложные дела?! Мы недавно поженились, — говорила она, — а дома ты почти не бываешь.

— Надо, Шура, — твердо сказал я, и она успокоилась: надо.

«Действительно, она права, и я ведь тоже не очень-то хочу уходить на ночь в гарнизон, — так размышлял я по пути из дома. — Но слова командира эскадрильи сказаны неспроста, его совет — нам приказ. Будет тревога».

За два с половиной года моей службы в строевых полках таких тревог было много, чего греха таить, они уже приелись: все одно и то же. Мы их называли тревогами без отрыва от земли. И на этот раз была полная уверенность, что опять никуда мы не полетим.

Командир эскадрильи словно в воду глядел, точно разгадал замысел «гостей»: с рассветом завыла сирена, и мы дружно побежали на аэродром. Рядом кто-то поругивается:

— Уже и в воскресенье нельзя обойтись без этих учебных тревог. Не дает командир и выспаться как следует...

— Грешно спать в такое утро, — бросаю беззлобно.

А утро и на самом деле необыкновенное. Небо как из голубого хрусталя отлитое — чистое, глубокое. Каждое деревце, кустик — будто зеленые органы с птичьими хорами. А по городку от аэродрома, из степи, спокойно плывут волны прозрачного воздуха.

Но тревога есть тревога. Пусть даже учебная. Не время военному человеку любоваться красотами природы. Спешим к самолетам, в считанные минуты надо привести их в боевую готовность. Вот и моя машина. Здесь уже орудует технический состав. Когда тревога, мы, летчики, выполнив все, что от нас требуется, подготовившись лично, не ждем, когда нам все остальное поднесут, как говорится, на блюдечке. Ведь мы — летчики, а не белоручки. Такие же рядовые авиации, как и техники, механики. Вместе с оружейниками трудимся засучив рукава, стараемся как можно скорее подвесить бомбы, зарядить пулеметы. Готовим парашюты. Все делаем быстро. Это для нас привычно. Сколько уже было таких тревог!

Через некоторое время все экипажи выстроились у машин, готовых к вылету. Ожидаем команду. Сейчас командир пройдет по эскадрильям, посмотрит экипажи. А может, приехал проверяющий? Но все равно рано или поздно дадут отбой. Начнется разбор: тех, кто лучше справился с задачей, — похвалят, отстающих — покритикуют.

— Равняйсь! — раздалась команда. — Смирно! На краю аэродрома показалась эмка командира полка Героя Советского Союза Ивана Филипповича Балашова. Приостановилась у первой эскадрильи. Нам видно, как командир торопливо дает какие-то указания. И тут же машина мчится дальше.

— Рассредоточить самолеты! — приказывает подполковник Балашов, как только эмка поравнялась с нами.

Мы бросились выполнять приказ. Но уже закрадывалось тревожное чувство. И оно будто толкало в спину. Так быстро мы никогда еще не растаскивали машины. И стало еще тревожнее. Напряженно ждем: что же дальше? Раздается команда на построение. Весь полк — летчики, техники, оружейники, связисты — замер в строю.

— Товарищи, — негромко, но твердо, сурово звучит голос Балашова. — Получено распоряжение всем экипажам находиться в боевой готовности, никуда не отлучаться от своих машин, ждать дальнейших указаний...

Гранитно, хмуро, будто утес, стоял на краю летного поля в эту минуту полк.

Война! Это слово тяжким грузом свалилось на нас. Война. Сообщение командира было неожиданным. А ведь и вчера, и позавчера после полетов мы валились в трапу, густую, сочную, или в свежие копны, пахнувшие молодым сеном, и толковали о жизни. И уж коль мы люди военные, а значит, готовимся к боям, то нередко говорили о том, как будем драться в случае нападения врага. В наших молодых горячих головах возникали Самые невероятные представления о воздушных схватках, о массированных налетах ведомых нами армад бомбардировщиков на военные объекты противника.

— Пусть только тронут! — заявляли мы и увлеченно повторяли слова из популярной в те годы песни:

...И на вражьей земле мы врага разобьем

Малой кровью, могучим ударом.

Вот такой был у нас настрой. Позже его нарекут и так и сяк. По-иному посмотрят на прошлое, оценят все как бы со стороны. Дистанция времени. Она позволяет давать четкие характеристики и определения А что было тогда? Недооценка противника? Да, видимо, было и это. Трудное, горькое заблуждение, И повинны в нем не только и не столько мы — двадцатилетние солдаты. Но ведь за этим так называемым шапкозакидательством стояло и иное. Могучее состояние души.

Боевой дух. Уверенность в победе. А это — хорошо! В высоких штабах, наверное, на эти вещи смотрели значительно конкретнее. А мы, совсем юные, вчерашние выпускники училищ, думали именно так. Мы верили. Верили преданно, до конца, без фальши и тени сомнения.

И вдруг — война. Не в песнях, не в разговорах. Не в газетных сообщениях из-за рубежа. А рядом. Совсем рядом. Где-то там, сразу за горизонтом. И ныне каждое облачко, вон то, что неожиданно выползает на юго-западе, может таить в себе смертельную опасность. И многие невольно бросали взгляд в небо: не появились ли там фашистские самолеты?

— Теперь надо учиться жить по-новому, — разъяснял командир полка. — Нам предстоят тяжелые испытания!

Летчики ловили каждое слово Балашова. И все-таки каждый из нас, в этом я уверен, и подумать не мог, что война затянется на долгие и долгие четыре года, что впереди столько потерь, неслыханные ужасы, миллионы смертей, разрушенные города, сожженные села, что на пути к победе столько еще поражений.

Все это будет потом.

А сейчас, в первый день войны, мы ждем приказа на вылет. В особом нервном напряжении ждем. А время тянется неимоверно долго. Разве не странно, что самолеты, экипажи — все находятся в боевой готовности, в первую же минуту мы можем лететь на боевое задание, а приказа на вылет нет. Ждем распоряжений.

Командир полка несколько раз уезжал в вышестоящий штаб. А спустя некоторое время нам сообщили:

Балашов вернулся! Сообщение — словно выстрел. Как готовность к бою. Но, как и прежде, все остались на местах.

И снова командир уезжал, как мы надеялись, для получения боевой задачи. И опять возвращался ни с чем. Шли часы, томительные часы неизвестности. И вдруг команда:

— Семейным летчикам можно по очереди сходить на квартиры, попрощаться с женами, детьми, взять необходимые вещи.

* * *

Подходит и моя очередь. Получил разрешение на часок забежать к Шуре.

Она уже все знает. Растерянная.

— Что же теперь будет, Саша? — спрашивает, едва я переступаю порог.

Хочу хоть как-то ее приободрить.

— Все обойдется, — успокаиваю ее. — Не волнуйся. — И не без пафоса добавляю: — Мы не позволим фашистам топтать нашу землю!

И там, на аэродроме, и здесь, дома, я был уверен, что враг далеко не пройдет, что мы остановим и уничтожим его в самое короткое время. Чем дольше я говорил, тем больше уверенности приходило ко мне. Жена доверчиво смотрит на меня. Но перед самым уходом вздыхает и снова спрашивает, а в глазах слезы:

— А все-таки долго будет война?

— Через три месяца жди меня домой, — отвечаю не задумываясь. — А пока до свидания... И не смей плакать. Ты ведь жена летчика.

Поспешил на аэродром.

А здесь сначала — радость: есть боевое задание! А затем огорчение: летят только две эскадрильи.

Наша, еще две другие остаются на аэродроме. Приказано ждать.

Узнаем подробности: двум эскадрильям в ночь на 23-е нанести бомбовый удар по крупному железнодорожному узлу. По какому, точно не помню.

Первое боевое задание в полку... Еще до наступления темноты полтора десятка самолетов взлетели и взяли курс на запад. Мы провожали их завистливыми взглядами. Утих шум моторов, боевые машины скрылись за горизонтом. А вслед за ними закатилось и солнце. В сгустившихся сумерках оставшиеся три эскадрильи ждали на земле дополнительных распоряжений. Все экипажи были готовы лететь на любое задание, нам хотелось как можно быстрее встретиться с врагом. Все как один мы завидовали улетевшим. «Вот счастливчики!» — думали мы об экипажах, приступивших к выполнению боевого задания.

...Проводить ночь на аэродроме нам не привыкать. Приходилось и раньше. Боевая подготовка требовала этого и в мирное время. Но эта ночь, первая ночь войны, показалась совсем иной. И что самое главное: она требовала немедленных действий. И сон не в сон. И разговоры не клеились. О чем говорить, когда надо воевать?! Взлетать, бомбить, вгрызаться в горло врагу!

Снова и снова в мыслях возвращались мы к экипажам, улетевшим бомбить железнодорожный узел. Зная скорость полета и расстояние до цели, мы без большого труда могли определить по времени, где находятся улетевшие самолеты и когда они выйдут на цель.

— Бомбят, ребята! — первым подал голос мой близкий друг, тоже, как и я, летчик, и тоже оставшийся на земле, Гаранин.

— Да, уже над целью, — посмотрев на часы, согласился Соловьев.

Собравшись небольшими группами, мы высказывали свои соображения о действиях самолетов, находившихся в полете. Фантазировали, рисовали боевую обстановку над целью. В общем-то, как мальчишки, играли в войну. Мысленно.

Конечно, мы были полностью уверены в успехе наших товарищей по оружию. Праздновали их победу. И еще сильнее переживали, что сами остались на аэродроме. Через несколько томительных часов ожидания некоторые уже стали возмущаться и даже высказывать вслух упреки в адрес высших штабов. Этак, мол, и война может кончиться, а мы на боевое задание не слетаем!

Подошло время возвращения улетевших самолетов на свой аэродром.

— Через пять минут будут, — снова авторитетно заявил Гаранин.

И опять посмотрел на часы Соловьев. Согласился. Но промолчал.

Нам не терпелось узнать от боевых товарищей о первом вылете, о войне. Все взоры — на запад, ждем появления самолетов. А их все нет и нет...

Наступало — как-то уж слишком медленно, робко, неуверенно — новое утро. И не те красоты его, что вчера. Да и где они, красоты?! Сколь неожиданно и грозно разметала их война. Если гром в душе — не до музыки. Если гнев в глазах — не до пастелей и акварелей. Так было в те первые дни. Это уже потом выровняется, уравновесится состояние души. Потом и война научит по-своему ценить все. В том числе и красоту родной земли.

* * *

Вскоре короткая июньская ночь кончилась. Маленькая, узенькая полоска рассвета на востоке, словно чувство тревоги в наших сердцах, разрослась во все небо.

Как же так?! Расчетное время полета давно уже истекло, а на аэродроме все еще ждут улетевших на первое боевое задание. Где они?!. Что с ними?! Из двух эскадрилий на аэродром не возвратилось ни одного самолета!