Читаем Самодурка онлайн бесплатно
Елена ТКАЧ
САМОДУРКА
Роман
Памяти Ольги Лейкиной
Часть 1
I
"Неужели я сейчас сниму сапоги, лягу и вытяну ноги? Кажется, пассажиров мало и вагон полупустой. Только бы в купе мужчин не было - опять это напряжение... А с меня хватит. Устала."
Мысли вспыхивали вяло и словно бы неохотно. Она едва держалась на ногах от усталости - эта стройная молодая женщина. И все же привлекала к себе внимание. Что-то было в её облике... порода? Утонченность? Устремленность какая-то... Она привычно пряталась от назойливых взглядов, кутаясь в пуховый платок, накинутый по-боярски поверх изящной меховой шапочки. Куталась и улыбалась тихонечко. Про себя.
На екатеринбургском перроне падал снежок, засыпая ясный морозный полдень, предновогоднюю суету, багаж, улыбки и прощальные поцелуи.
- Давайте ваш билет.
Моложавая напомаженная проводница возвестила посадку.
"Как в тумане все... Сейчас наверно будет тепло. И мы с тобой, Ларион, сомлеем, задремлем... завтра до-о-ма..."
Она почти засыпала. Утомительная гастрольная поездка - этакий балетный чес по трем городам Урала, слава Богу, была позади. А впереди - Володька и Новый год!
Небольшой, но вместительный импортный чемодан, пакетик с едой, - она втаскивала их на подножку небрежно, не боясь поцарапать чемоданову кожу, все внимание было поглощено чем-то, старательно прикрытым полой енотовой шубки.
- Так, кажется здесь!
Дернула дверь купе - никого. Тишина. Тепло...
- А вагон и в самом деле пустой. Вот радость-то!
Она как-то сразу очнулась, встрепенулась и хихикнула озорно. Все ещё пряча взгляд.
Долой платок, шапку, шубку!
Ах, вот оно что - под полою был кот. Довольно-таки толстоватый кот, весь белый, с шоколадной мордочкой, лапами и хвостом, с задумчивым мечтательным взглядом и явно своенравным характером.
Чемодан - туда. Пакетик - сюда. Села! И отдернула занавеску. И мысленно попрощалась со всеми тремя городами, в которых принимали её.
Только вот главный балетмейстер екатеринбургский - такой приставучий! Но хороший. Бедняга - недавно инфаркт перенес. Ох, какие же там пельмени в этом бывшем Свердловске, в угловом ресторанчике! Особенно с этой... как её там? С лосятиной. Смешно сказать - для них я столичная штучка. Звезда! А какая уж там звезда, если сольную вариацию станцевать - это событие... А так - двоечки, троечки. Ларион, как наш ранг прежде в балетной иерархии назывался? - она погладила кота и вздохнула. - Правильно, корифейка. Сольных партий нам с тобой не дают. А па-де-де... - снова вздохнула, когда же в последний раз в Москве танцевала? Вроде полгода назад. Вставное из первого акта "Жизели".
А, какие наши с тобой, Ларион, годы! Двадцать восемь мне, да два тебе - на двоих тридцатничек. Для жизни не так уж много, а для балета... Ха-ха! В театре я десять лет. Уже десять. Ну не всем же, Ларик, этуалями-то бывать!
Она щелкнула зажимом заколки и тряхнула головой. Чуть рыжеватые - явно от хны - темно-каштановые волосы рассыпались по плечам. Плотный свитерок. Эластичные брючки-леггинсы. В ушах - золотые сережки-гвоздики, на безымянном пальце - обручальное кольцо. Ничего лишнего, ничего необычного, едет себе в вагоне усталая молодая женщина, для которой спокойствие и комфорт важнее всего...
Но до чего ж она была хороша! Какая порода в чертах, какой взгляд, хоть и прикрытый полуопущенными ресницами, хоть и маскируемый под приличную нашим будням покорность судьбе! Какой ясный высокий лоб - и сила за ним, и дума... А глаза! Высверки авантюрина - да это жалкая суета природы по сравнению с их влажным исполненным бездны сверканьем! А осанка, а поступь... да, что там! Однако все это было в ней будто сознательно приглушено, как бы задрапировано... Словно бесценные дары женственности ей хотелось укрыть от любопытных глаз - укрыть до поры в тени иной своей ипостаси - той, что позволяла выстоять в битве за хлеб насущный.
Ну вот, наконец сняла сапоги, вот и достала тапочки...
- Интересно, Ларион, может ли быть такое, что мы тронемся и останемся тут вдвоем, а? - Она выглянула в окно. - Снежок! Вокзал белесый от инея. А вот фонарик странный какой... Светится как лампадка, посмотри-ка, Ларион, да?
Она почесала кота и тот замурлыкал. Взглянула на часы.
- Ой, через три минуты уж отправляемся. И так хорошо закачает нас, и задергает, и полетит путь-дороженька к дому... Хочешь домой? Умаялся? Ах, ты... Сам понимаешь, на Володьку я оставить тебя не могла. Вечно он на работе своей пропадает, а тебя ведь кормить надо. Почесывать! Вот так, вот так... И знаешь, Ларион, честно говоря, я чего-то там, дома, не понимаю. Что-то нехорошее там творится. Или...
Дверь купе резко дернулась. Вся в снегу, раскрасневшаяся, расхристанная, сюда ворвалась толстенная тетка. Резкие канавки морщин разделяли её лицо на несколько секторов - губы, щеки и все остальное. Губы прорезаны тонкой ниточкой, щеки взбухшие и мясистые, нос совершенно неопределенной формы. И хороший простой твердый лоб.
- Ох! - задыхаясь, она с разлету бахнула об пол свою неподъемную дерматиновую сумку с растрескавшимися ручками. - А я уж думала - опоздаю!
Толстуха повернулась и, нагнувшись, продемонстрировала сидящей в купе свой необъятный зад, обтянутый синими тренировочными штанами с лампасами она была в короткой куртке. Пятясь и шевеля этим весьма выразительным задом, она принялась затаскивать в купе ещё два громадных баула, подобная спасателю, изо всех сил тянущему утопающего из проруби.
В пространстве тотчас поплыли какие-то запахи, происхождение коих было трудно установить, но ясно было одно - их источником был отнюдь не французский парфюм.
- Дочка, ты бы чуток подвинулась, пока я барахло свое покладу, сообщила толстуха, раскорячившись посреди купе, не помыслив повернуться к своей попутчице и не выказывая никакого желания поздороваться. Она была всецело поглощена заботой о своем багаже.
А соседка её по купе застыла на нижней полке, с ужасом поджав ноги, и взирала на чудище, надвигавшееся на нее, так, точно оно было по меньшей мере маньяком-душителем. Одной рукой она прижимала к себе кота, а другой тапочки, которые не успела надеть. Выражение лица не оставляло никаких сомнений в том, что мирные переговоры сорваны, так и не начавшись!
- Извольте хотя бы повернуться лицом к человеку, которого вы о чем-то просите! - почти выкрикнула она, отшвыривая тапочки и натягивая сапоги. - Я понимаю - хамство для вас дело привычное, но почему при этом вы позволяете себе называть меня дочкой?!
Губы сжались пружиной, готовой, если понадобится, извергнуть целый сериал подобных перлов, ноздри вздрагивали, а глаза стали совсем темными и бешеными.
Толстуха, не ожидавшая нападения с тыла, в растерянности повернулась и, отведя упавшую на глаза прядь, взглянула, наконец, на свою спутницу.
- Да что я такого сделала? Чего ты так-то? - она осела на свою полку, расставив ноги и задвинув между ними дерматиновую сумку.
- И ничего плохого... я... фу ты! - она вдруг уронила лицо в ладони с шумом выдохнула, потом откинулась к стенке, а руки бросила на колени.
- Что ж ты такая злая дочка! А? Иль мужик твой тебя не любит?
Вихрь промчался мимо неё - это "дочка", одним прыжком перелетев через баррикады барахла, выскочила в коридор - искать проводницу. Ларион, дико вытаращив свои круглые керосиновые глаза, забился в угол.
- Простите, пожалуйста, - прижимая руку к сердцу, обратилась сбежавшая к проводнице, - нельзя ли переселиться в другое купе? Понимаете, я очень устала, мне бы поспать... Я буду очень вам благодарна!
А на лице чуть испуганная улыбка. А губы чуть-чуть дрожат...
В этот момент поезд тронулся - дернулся, она качнулась, и носки её модных сапожек вмиг отвернулись друг от друга, автоматически приняв привычное, для нормального человека немыслимое балетное положение. Они как раскрытые ножницы глядели врозь, чтобы лучше сохранять устойчивость.
И через пять минут, покачиваясь в колышущемся вагоне, прижимая к себе Лариона и таща чемодан, она продвигалась по коридору в противоположный конец вслед за горделивой как пионервожатая проводницей. Дверь одного из купе приоткрылась и оттуда высунулась голова сильно заросшего бородатого мужчины, четко очерченная на фоне разбухшего оранжевого рюкзака.
- О-о-о, соседями будем! Не надо ли чем помочь?
- Спасибо, у меня все в порядке.
- Батюшки, какой у вас кот! И как это чудо зовут?
- Ларион.
Она поставила свой багаж перед указанной проводницей дверью купе самой крайней в конце вагона. Купе бородатого было рядом. Проводница, получив то, что ей причиталось, тотчас исчезла. С усилием приоткрыв дверь, - видно её заедало, - она раздвинула её ногой до упора.
- Погодите-ка, я сейчас помогу.
Сосед, оказавшийся очень высоким и сухощавым, подхватил её пожитки и бережно внес в купе.
- Куда поставить?
- Если не трудно - чемодан под любую из нижних полок. Мне сказали, что попутчиков у меня не будет - одна буду ехать до самой Москвы. Так что, все равно куда... Да, вот так хорошо, спасибо большое!
- Да, не за что. Знаете, ваш кот так хорош, что если б не экспедиция, я б его украл!
- Ну уж, так бы и украли...
- Да, вот так бы взял - да украл! Я человек рисковый - геолог. Ну, отдыхайте, а если что - заглядывайте на огонек. Я еду до Енаула, а уж оттуда электричкой до Роздани - так что чаю успеем выпить. А то и чего покрепче найдем... Меня зовут Алексей.
- А я Надя. Надежда. Еще раз спасибо вам, - она с облегчением захлопнула дверь.
Поезд Абакан-Москва набирал ход.
* * *
И заснула Надя, и приснился ей сон.
На месте улицы Алабяна, где прошло Надино детство, протекала река. Она была бурная и взбаламученная будто весенним паводком, но то было лето - оно шелестело над водами сочной зеленью камышей.
Надя шла вдоль берега и пристально вглядывалась в быстрый поток - в нем проплывал какие-то яркие полиэтиленовые пакеты, коряги, ящики, всякий хлам... А вот прямо навстречу ей река вынесла мертвеца. Он был белый и голый, но она его нисколько не испугалась. Будто так и должно быть - будто реки непременно несут мертвецов и ничего тут страшного нет.
И она шла дальше, а рядом шел кто-то, кого она прежде не знала.
И вот за поворотом река стала шириться и Надя взлетела. Она летела над водами и радость несказанной свободы охватила её.
А тот, кого она прежде не знала, летел с нею рядом.
У очередной излучины выросли невесть откуда взявшиеся горы - но так и должно было быть - все было хорошо! И Надя летела очень высоко над водой и очень близко к прибрежной скале. Скала заслоняла очередной поворот реки вернее тот вид, который открывался за ней. Надя обогнула скалу, следуя изгибу русла, и душу её разом пронзил лучезарный ликующий свет. Свет естественной красоты, что открылась ей - приволья лугов, зелени леса, речной синевы, гладкой и чистой, - свет распахнутого навстречу мира. Мира, принявшего ее...
Радуясь, проносилась она над речной долиной. На правом берегу показался белокаменный монастырь, и Надя подумала: как хорошо было бы спуститься и пойти туда. Но что-то подсказывало ей, что этого делать не надо - её не пустят. Впереди, на левом берегу, показалась какая-то фабрика, вся поросшая зеленью. Или завод... Там были литые ворота. Там были люди. Они входили и выходили, зелень заслоняла то, что было внутри, и только видно ей было, что окна кое-где выбиты.
Нет, туда она не хотела - знала, что зло исходит отсюда. И что...
Надя внезапно проснулась. Ее разбудили шуршанье и шорох, доносящиеся с верхней багажной полки прямо над дверью купе.
- ёЧто ты там делаешь, Ларик? Спускайся! О Боже, как же ты насорил...
Пока Надя спала Ларион залез на багажную полку, принялся лазить по чьим-то мешкам, уложенным у задней стенки, распотрошил их и оттуда стала сыпаться вниз какая-то труха.
От толчков поезда дверь купе приоткрылась - Надя не запирала её. Она лежала и думала: встать и запереть дверь или плюнуть и попытаться вернуться в свой сон... если, конечно, удастся, когда в проеме показался обрюзгшего вида мужчина с пузцом в мятом сером костюмчике. Он рассеянно глянул в приоткрытую дверь и приметил сор на полу.
- Кто это здесь мусорит? - поинтересовался он весьма благодушным тоном. Можно сказать, вполне дружелюбно.
- Между прочим, я могу и подмести, - в тон ему ответила Надя, улыбаясь спросонья.
Приподнялась и спустила вниз ноги в надежде нащупать тапочки. Надежды её оправдались, и она тотчас встала. Ларион мигом спрыгнул сверху ей на плечо и без смигу уставился на мужчину, стоящего в коридоре.
- Ого! - восхитился тот, - красавец какой! Это у вас балинезиец?
- Да, - с гордостью подтвердила Надя, поглаживая кота, - балинезийские мы!
- Ну-ну, - обрюзгший кивнул ей и двинулся дальше, предварительно изобразив подобие чечетки - поезд сильно качало.
- Ларион, что ж ты натворил, гад такой! - Надя вынула из пакета с едой газету, смела мусор в кучку, собрала и, завернув в ту же газету, запихнула на дно пакета.
- Вот! - довольно возвестила она. - И никаких следов безобразия! Не смей больше туда лазить.
Она выглянула в окно. Чистое голубое небо - ни облачка. Заснеженные, поросшие лесом холмы. А вдали - нетронутый белый простор замерзшего озера.
- Красота какая!
Она всей душой хотела восхищаться покоем, дорогой... но что-то мешало.. Попробовала сосредоточиться, сообразить, что же именно, и вспомнила - тетка! Та тетка в её купе.
"В самом деле, зачем я так? - нахмурилась она. - Как-то нехорошо все это..."
Вздохнув, извлекла из пакета сверток, в котором таился кусочек копченой лососинки, два помидора, плавленый сыр с шампиньонами и чудесные пупырчатые огурчики домашнего засола - подарок костюмерши из Пермского театра, которая по неизвестной причине прониклась к Наде беззаветной любовью.
В дверь постучали.
- Открыто.
Возник обрюзгший в сером костюме. В руках у него была общепитовская тарелка, на ней - кусок мяса.
- Это вашему коту. Предновогодний подарок!
- Ой, спасибо!
Надя была просто потрясена. От избытка чувств она хотела даже процитировать Достоевского, выпалив восторженно: "Широк человек! Я бы сузил..." Но пронырливый вид благодетеля умерил её порыв - ещё чего доброго обидится. Шутки не поймет.
- Ну вот, питайтесь на здоровье, - нежданный даритель ещё раз окинул взглядом кота, хмыкнул и плотно прикрыл дверь.
И снова качанье, стучанье. И снова движенье...
Немного поев, Надя вновь прилегла, потянулась и отвернулась к стенке, обняв подушку.
"Неужели все-таки никогда мне не стать собой? - неожиданно пронеслось в голове. Она поджала ноги, свернулась в комочек. - Погоди-ка, что значит "стать собой", откуда вдруг это? Налетело как вихрь какой-то...Разве я - не я? А какая я? Я или ты? И как с тобой разговаривать? Разве ты не все про себя знаешь?"
Она попыталась как-то бочком-бочком отстраниться от своего "я" и поглядеть, что увидит. И состояние этой внезапной раздвоенности, настырность второго "я", приставшего к ней с расспросами как с ножом к горлу, смутили её несказанно.
"Вот то-то и оно - видно, не все ты знаешь, раз сомненье возникло. Ну, давай по порядку: чего ты хочешь?"
- Всего! - явился ответ.
- А ты всегда делаешь, что хочешь?
- Почти всегда. Стараюсь, по крайней мере.
- И это хорошо?
Ответа не последовало.
