Читаем Сам по себе онлайн бесплатно

Тем, чья жизнь пуста и краткосрочна, остаётся устремить взор к тому ничтожному пределу, который они называют бездной, и, глядя на мерцающие отблески истинных событий, постараться понять недоступное пониманию.

Было так: небесная твердь размягчела, как несвойственно тверди, от зенита пошли волны, отчасти голубые, частью же звёздные. Облака были сорваны со своих путей и пропали в безвестности.

Непобедимый Хариз — бог царей и царь богов заметил непорядок, когда вакханалия захватила видимые и невидимые небеса, и породила нечто вовсе несусветное. Подобие сияющего луча пронзило мироздание и принялось перебалтывать его, не считаясь ни с какими установлениями. У него не было цвета, лишь свет разливался кругом, смущая всякого своей неопределённостью.

— Кто посмел? — взрыкнул Хариз, выхватывая боевую кияну и готовясь взметнуться в зенит, но его жена или даже в некотором роде, супруга, повисла у него на крылах с непокорным воплем:

— Не вздумай! Ты что, не соображаешь, что это небесная веселка, там кто-то масло сбивает. Или ты хочешь, чтобы тебя в кусок масла замутузили?

— Молчи, дура! — выдохнул Хариз и, отмахнувшись кияной, угадал ослушнице в лоб.

Ослушница была женского пола, поэтому собственного имени ей не полагалось. В особых случаях, каких ещё не бывало, её должны были звать по имени мужа — Харизмой. Но после удара кияной ей и этого прозвания не требовалось.

Непобедимый Хариз взмыл выше небесной тверди, там полыхнуло неярко, хотя кто это видел? — потом с высоты посыпался пепел. Одни верные очевидцы утверждали, что испепелена была веселка или мутовка, вздумавшая взбивать масло из поднебесной, другие свидетели, также ничего не видевшие, твёрдо уверяли, что мелкий пепел, это всё, что осталось от бога царей и царя богов.

Безымянная Харизма долго пыталась обрести себя среди обломков нижней вселенной, но находила лишь пепел и маслянистые капли неведомо чего. Не верилось, что это останки великого бога, но во что остаётся верить, если бога нет.

Раз нет бога, то во вселенной появилось нечто, бога не заменяющее, но такое, чего не было раньше. Время! Прежде оно было не нужно, а теперь появилось и принесло такие понятия, как раньше и позже, появиться и умереть.

Получалось довольно забавно: только что не было ничего, а это значит — привычно и удобно, а потом — раз! — объявилось что-то, с чем необходимо считаться. Прежде надо было учитывать волю царя богов и бога царей, а поскольку Хариз ничего не желал, то и беспокоиться было не о чем. А тут что-то новое и, как правило, неудобное. Только начнёшь к нему привыкать, как — дзень! — и его нет. Кончилось время, и оно умерло.

Харизма умирать не собиралась, да и не умела, поэтому ей оставалось наблюдать за изменениями и порой давать им названия. Кое-что она называла плохим, а кое-что хорошим. Вот, например… Прежде всюду было одинаково, а теперь где-то лучше, а где-то наоборот. Неведомая мутовка объявлялась беспричинно и перебалтывала мироздание, а Харизма не знала, что с этим делать. Приходилось ждать покоя и выбирать место помягче и потеплее.

Почему-то там непременно оказывалось что-то ещё. Оно прижималось не то к теплу, а быть может, к самой Харизме, и когда мутовка расшвыривала постороннее, куда придётся, надоедливое нечто очень быстро вновь оказывалось рядом. Рядом, значит, оно непрерывно ощущалось. Никакой мягкости Харизма обеспечить не могла, значит, они тянулись за теплом. Вот и думай, хорошо это или не очень.

Любителей тепла становилось всё больше и могло бы стать совсем много, но когда объявлялась мутовка, почти все любители гибли, оставался лишь самый первый — кто или что, Харизма определить не могла.

Потом случилось небывалое. Пока не было времени, всякое новшество было небывалым. Утешало то, что новшества были старыми, и по большому счёту их не случалось. А тут они посыпались одно за другим.

Казалось бы, вселенная безгранична, а Харизма махонькая. Что касается мутовки, то она ещё меньше. То есть она длинная, но такая узкая, что её и в расчёт можно не принимать. А это значит, что Харизма и мутовка никогда не соприкоснутся. Жаль, что слово «никогда» тоже имеет отношение ко времени, хотя и с другой стороны. Тонкая мутовка и маленькая Харизма, как они могут встретиться? Однако встретились и ещё как!

Должно быть, непобедимый Хариз не получал такого пронзительного укола прежде начала веков.

Была ли тонкая мутовка мутовкой вопрос спорный, заметного масла она не сбивала, либо кто-то масло подъедал, но так принято её называть, и, значит, будет она мутовкой. Таким образом, игольчатая мутовка, нащупав Харизму, наколола ее, словно бабочку и потащила в те края, где лишь волны эфира разливаются беспрепятственно. Недаром бабочка, обречённая попасть под стекло, сперва попадает в морилку с эфиром.

— Не-ет!.. — даже во время гибели мужа не кричала Харизма так.

И тут случилось и даже произошло событие, какого не бывало прежде и вряд ли будет впредь. Микроскопическое не пойми что, способное лишь безвольно носиться в волнах бытия, внезапно обрело скорость и силу и, главное, зубы, чего в иные времена было не видано, неслыханно и неощутимо.

Этими зубами оно вцепилось в тонкую сталь мутовки и перекусило её пополам.

Сцепившись узлом, все трое скатились в те места, что считались низом. Маленький спаситель упирался всем телом, грыз и тянул. Харизма билась и плакала от боли, а зазубренный обломок оставался стальным, ему не было ни больно, ни страшно.

Кажется, что может случиться с Харизмой в её родной вселенной? Вселенная оставалась безграничной, она была больше чем в те небывалые времена, когда Харизма считалась мужниной женой. Единственный раз, когда Харизма испытала боль, был удар кияной, обрушившийся на лоб, при попытке остановить супруга от опрометчивого поступка. Но тогда Харизма не помнила себя и не понимала, было ли ей больно, а едва она опамятствовалась, появилось время, и началась новая эпоха.

Нынешнее столкновение было ничем не спровоцировано. Взяли, накололи и потащили неведомо куда. Как это называется? Уже мутовка, она же веселка, исчезла, уползла в свои края, а Харизме всё ещё было больно и от того страшно.

Трудно сказать, как долго Харизма провела не в себе, наполненная одной болью, но, когда она вернулась в себя, то обнаружила, что во вселенной сохранился ещё и крошечный спаситель, который жался ближе к теплу. Острейший огрызок мутовки торчал чуть в сторону и, должно быть, причинял неимоверные страдания. Во всяком случае, ни на что другое он был неспособен.

Малышу надо помочь. Мысль пришла неожиданно и навсегда.

Харизма осторожно, чтобы не пораниться, потянула стальную занозу.

— Нет, я сам! — отчётливо произнёс малыш.

Вот это да! Он, оказывается, умеет разговаривать! Три слова и только одно совершенно непонятное. Что значит — сам? Харизма задумалась. Долго ли она пребывала в прострации? Когда всё время собрано в тебе, такой вопрос не имеет смысла. Наконец, Харизма вернулась в себя с готовым ответом, которого у неё только что не было.

Сам — это имя! И неважно, что Сам настолько мал, что имени негде поместиться, с этой минуты имя есть! Сама зовут Сам!

Опираясь на копьё, Сам брёл по податливой бескраине. Острый конец пики расчерчивал туман над головой. А попробуй пику переверни, и она уйдёт в почву, не встретив никакого сопротивления. Такой уж мир достался ему, студенистый.

Сам ткнул согнутым пальцем под рёбра. Мягко, как и всё в мире. Потом постучал тем же пальцем по лбу. Вот тут — иное дело. Хотя, если весь мир будет такой, он умным получится, выживать в нём будет непросто.

Хотелось есть. Прежде Сам ничего не ел, вот и не хотелось. Он и сейчас ничего не ел, но был бы не против положить что-нибудь в рот. Только такое, чтобы оно было повкуснее стальной веселки.

Жёлтая полупрозрачная тень шевельнулась перед ним. Вообще-то всё кругом было жёлтым и полупрозрачным, более того, всё кругом пошевеливалось, но эту тень выдавало то, что она оказывалась слишком жёлтой и не вполне полупрозрачной. Кроме того, эта тень явно стремилась заглотить другие тени, которые не вызывали никаких подозрений. Сам наклонил копьё и встретил неприятную тень занозистым остриём. Раздался отчётливый скрежет.

Зубы! У проглота были такие же зубы, что и у Сама.

Совершенно не хотелось проверять, сможет ли непригожая тень перекусить наконечник копья, как то когда-то удалось Саму.

Сам отдёрнул копьё, ударил сверху, и другой раз, и третий. Зубов там не было, копьё с лёгкостью разрубало невещественную плоть. Казалось бы — победа, но у жёлтого обнаружились лапы с острейшими когтями. Отрубленные лапы переставали драться, но их было много. Сам умел считать до трёх, но лап было больше, и на каждой куча когтей.

Любое множество, имевшее начало, рано или поздно, кончается. Кончились и царапучие лапы. Сам сзади подскочил к безвредно щёлкающей пасти и копьём развалил её на три и ещё раз на три куска. И лишь потом обнаружил, что устал. Прежде ему уставать не доводилось.

Сам уселся на ковёр из жёсткой шерсти, ободранной с врага. Странное дело, вроде бы он хорошо подрался, а есть всё равно хочется.

Смутная тень появилась в выщипанном пространстве. А если прислушаться, то можно разобрать бормотание:

— Великий бог, повергающий врагов, восседающий над богами, царь над царями, повелитель громовой стрелы, пронзающей сущее, бог богов, царь царей, король королей, портной мироздания, сапожник сапожников…

— Это кто такой замечательный? — спросил Сам.

— Это ты. Ты бог.

— Какой же я бог, если я есть хочу?

— Ешь.

— Что тут есть?

— Меня, — с редкостным простодушием ответил приползший.

Сам задумался. Будь на этом месте Харизма, самое время остановилось бы на период её размышлений, но Харизма где-то затерялась, и потому ответ нашёлся быстро.

— Я не могу есть того, с кем я разговаривал.

Вообще никаких запретов для Сама не было, он мог есть что угодно и когда захочется, но раз запрет произнесён, то он немедленно появился. С этой минуты не только Сам, но и никто в мире не мог есть того, с кем только что беседовал.

Хлопотливый ползун удалился и вскоре вернулся, нагруженный чем-то мягким.

— Мы это едим. Говорить оно не умеет, а называется мошок. Очень вкусно.

— Великолепно! — изронил Сам слово, которого прежде не было.

Сам наелся, и его разморил сон.

Сон это временная смерть, после которой иногда оживаешь. Будь иначе, смерть для бессмертного была бы недоступна, а это несправедливо.

Сам, спустя некоторое время, ожил и долго не мог узнать себя самого. Всё тело, руки, ноги, даже лицо покрывала жёсткая соловая шерсть. Когтистые лапы, которые он доблестно отрубал, подползли к нему во сне и приросли в самых непригожих местах. При этом они умудрялись дёргаться и больно царапать всё, до чего могли достать.

Сам ухватил лапу, что торчала из живота чуть ниже рёбер, и, что есть силы, дёрнул, разом оторвав мохнатую мерзость. Боль секанула по всему телу, обильно потекла кровь.

Тихонько подвывая сквозь сжатые зубы, Сам отодрал ещё одну вросшую в живот лапу, попытался копьём сбрить с груди приросший дикий волос. Содранные клочья падали к ногам, но на их месте тут же нарастали новые. А что делать с шубой, покрывшей спину — там копейным лезвием не достанешь?

Оторванные лапищи елозили внизу, выискивая место, где присосаться, ещё одна, приросшая со спины, вгрызалась в поясницу, и ничто не собиралось сдаваться. Чем их можно остановить? Только сжечь! Но для этого надо знать, что такое огонь, и где его берут.

В отчаянии Сам вздел копьё и ударил им вглубь, куда прежде не решался касаться. Выворотил ком нижнего тумана, следом ещё и ещё, углубляя яму.

Замечательная вещь — копьё! Как его ни поверни, оно всегда остаётся откушенным куском небесной мутовки. Надо, у него обнаружится лезвие, которым можно побриться, захотелось, ковыряй нижнюю твердь. Тогда родится слово «лопата», но суть мутовки останется неизменной.

Яма получилась глубочайшая. Нижний туман на глубине оказался каменистым, от ударов посыпались искры. Сам замер. Он увидел огонь и сразу узнал его. Клочья содранной шерсти падали в огонь и вспыхивали коптящим пламенем. Новых им на смену не появлялось.

Камни, там, куда пробился Сам, уже не скрежетали. Они казались мягкими и готовы были течь от жары. Сам лупил безостановочно, обращая каменную крошку в магму. Волос трещал, сгорая, оторванные лапы скорчивались на огне, лишь те, что оставались приросшими, дёргались и драли когтями обожжённую кожу.

— Дрянь, тварь, мразь! — орал Сам слова в которых смысла было куда меньше, чем злых чувств.

И бил, бил копьём, пробуждая кипение лавы.

Дым и пепел поднимались столбом, скручиваясь в вышине в подобие зоркого глаза, наблюдающего безумные геройства Сама. Оно взирало, не мигая, в самый центр катаклизма, потом в вышине грохнуло, рассыпавшись треском, несвойственным небесам, и оттуда обрушилась сияющая полоса, распадающаяся на несколько острых молний.

Первый раз Сам видел небесную мутовку, всю, как она есть, и не надо быть провидцем, чтобы понять: мутовка пришла за ним. От неожиданности Сам поскользнулся и съехал в лавовую яму едва не по пояс.

Отступал не то, чтобы ползком, но и не на четвереньках. Герои так не передвигаются. Пламенный трезубец ударял в жерло вулкана, которое проковырял Сам, и лишь изрядная прыть помогла Саму унести ошпаренные ноги.

Но как было больно!.. Каждый раз, как Сам что-то делал, его настигала боль, и каждый раз становилось всё больнее.

Раз у мучений имелось начало, то должен найтись и конец, но, судя по всему, до конца было ещё очень далеко.

— О-у!.. — кажется, это кричал Сам. — Бо-бо!.. Мам-ма!..

Чёрный дым, которым нельзя дышать, и сквозь который ничего не видно. Но Сам полз сквозь дым и волочил копьё, и не сбился с пути, и не попал под мутовку, потому что жить Саму хотелось сильней, чем хотелось убивать тому, кто держал другой конец молнии.

Никто не скажет, долго ли Сам тащился, но под конец он ткнулся обугленным лбом в мягкое. Сегодня оно не было тёплым, оно было прохладным.

Хорошо лежать и не чувствовать ничего, кроме доброты и ласки.

Сам не знал, зачем он тут и надолго ли. Ему просто было благостно. Харизма обихаживала его, весь жёсткий волос был выщипан, чужеродные лапы Харизма ампутировала, обогатив язык Сама этим диким словом. Особенно пришлось повозиться с той лапищей, что приросла к пятке. Сам в результате получился как новенький и выучился считать до шести, потому что лап было шесть.

Харизма втихаря могла бы и копьё изъять, но она уже понимала, что этого делать не надо. У мужчины должно быть оружие, и обломок мутовки подходит для этого как нельзя лучше.