Читаем Салажонок онлайн бесплатно
Колбасьев Сергей Адамович
Салажонок
Hoaxer: "Салажонок" - повесть, написанная как бы для детей, на самом деле попытка Колбасьева объясниться: зачем он пошёл на службу к большевикам. Безенцов и Сейберт, как два варианта. На мой взгляд, Колбасьев пришёл к тому же решению, что и позже Леонид Соболев (относительно продолжения "Капитального ремонта") - правду не напишешь, а врать неохота. Концовка "Салажонка" пришита красными нитками, вроде рукава.
Глава первая
Васькино полупальто, когда-то защитного цвета, от жирных пятен и прочей грязи стало почти черным. Из многочисленных его дыр клочьями лезла бурая вата, и рукава его, дважды подвернутые, все же были длинны. Все это, однако, Ваську не смущало. Его щегольство имело особый характер - он носил за веревочным поясом две разряженные ручные гранаты. Из сказанного совершенно ясно, что Ваське было шестнадцать лет, что он был партизаном и что рассказ этот начинается в тысяча девятьсот двадцатом году.
О Васькином происхождении и судьбе много говорить не приходится, - они были самыми обыкновенными. Отец, харьковский железнодорожник, пропал во время немецкой войны; мать, уборщица в эпидемических бараках, два года спустя умерла от сыпняка. Ни сестер, ни братьев у Васьки не было. Он сел в поезд и поехал к родным в деревню, но до него по тем местам прошли петлюровцы, и ни деревни, ни родных он не нашел. Зато его нашел партизанский отряд Чигиря. Чигирь был толстым и хладнокровным пастухом. Он отлично умел спускать под откос белые поезда и не без успеха громил неприятельские обозы. Он одновременно с Махно изобрел пулеметы на тачанках и снабжал свои боевые колесницы соответствующими надписями: впереди - "Черта лысого уйдешь" и сзади - "На-кась, выкуси". Кормили в его отряде превосходно.
Лето и зиму Васька провоевал в должности разведчика, подручного при пулемете, помощника кашевара и вообще партизана широкой специальности. К весне белый тыл ушел в Крым, в бутылку, куда залез последний генерал - Врангель. Дело партизанщины окончилось, но охота партизанить осталась. Чигирь решил переметнуться к белым, и переметнулся бы, если бы его ближайший друг и помощник, кузнец Сашка Дрягалов, вовремя его не пристрелил. Постреляв еще немного, Дрягалов отвел отряд разоружаться в Мариуполь. Таким образом, к первому мая тысяча девятьсот двадцатого года Васька оказался в абрикосовом саду на горке над Мариупольским портом.
Абрикосов еще не было, а потому все Васькино внимание было обращено в сторону моря. Он видел его впервые, но был разочарован - оно лежало совершенно гладкое и пустое.
Справа синей неинтересной полосой тянулась Белосарайская коса, слева и впереди просто ничего не было. Васька зевнул, прикрывая рот рукой, повернулся и пошел. Он определенно был недоволен всем на свете, и в особенности слишком горячим солнцем.
В чертовом полупальто можно было задохнуться, но снимать не годилось: не было рубахи. От адской жары хотелось пить, а пить было нечего. Кончилась Васькина вольная жизнь, и неизвестно было, что делать и куда податься. Неизвестно даже, куда пойти за пайком.
Может, в Красную Армию? Васька поморщился и замотал головой. После вольной войны идти в работу? Шагать строем да слушать приказы? Новое дело!
Васька отлично знал, что его не возьмут. Скажут; мальчишка-партизан от Чигиря и, может, такой же бандит. Но предпочитал думать, что сам не хочет. Так было легче.
И все-таки было погано. Васька шел сквозь весенний сад и сверкающий день со стиснутыми в рваных карманах кулаками. Он совершенно не соответствовал первомайской природе, и она его раздражала.
- Сволочи! - вдруг вскрикнул за кустом высокий голос.
Это настолько совпало с Васькиным настроением, что он остановился и даже открыл рот.
- Прохвосты! - добавил голос и продолжал стремительным нагромождением яростной, почти непонятной брани. Васька выслушал до самого конца и, только когда у ругателя перехватило дыхание, шагнул вперед.
За кустом, поставив ногу на камень, стоял замечательный военный моряк с крепко напомаженным коком над свирепым лбом, с открытой волосатой грудью и непомерным клешем, перекрывавшим ботинки.
- Что такое? - спросил Васька.
- Что? - возмущался военмор. - А то самое! Управление военного порта, обмундирование первого срока за счет республики!
- Ты чего ругаешься?
Военмор топнул ногой о камень. От этого его ботинок коротко шлепнул подошвой.
- Вот что! - понял Васька. - Подошва, значит. А ты ее проволокой, - и показал на собственные ноги.
- Портовые крысы! Холеры! - снова разъярился военмор.- Разве это товар? Шел по дорожке, прихватил грунта - и нет подошвы! Разве это работа?
Васька соболезнующе плюнул.
- Чтобы я, военмор Яков Суслов, шлепал ихним дрянным барахлом! Чтобы они сидели на нашей шее, сосали нашу кровь и по шесть пар хороших штиблет носили!
- Кто? - не выдержал Васька. - Как шесть пар носят?
- Крысы военпортовские!
Крысы с шестью парами ног показались Ваське неправдоподобными. Он рассердился:
- Чего мелешь?
Можно ли в двух словах разъяснить постороннему сложные взаимоотношения между управлением военного порта и плавающим составом флотилии? Можно ли заниматься хладнокровным разъяснением, когда отваливается подошва? Суслов понял, что его негодование до Васьки не доходит, но махнул рукой и пошел, прихрамывая на больной ботинок.
Васька молча двинулся за ним. Времени у Васьки хватало, и любопытство его было затронуто.
- Привязался? - немного спустя спросил Суслов. Он был доволен, что приобрел слушателя, и дружелюбно добавил: - Какого рожна нужно?
- Посмотреть, - ответил Васька. Посмотреть на порт стоило.
Тропинка из сада вышла к путям, к платформам, груженным длинными серыми пушками и огромными черными шарами, к поленницам сложенных под брезентом тяжелых снарядов, к нагроможденным ящикам самых различных размеров и форм.
- Строим флотилию, - сказал Суслов, - гада Врангеля из Крыма вышибать. Споткнулся и вдруг рассвирепел: - Своих гадов сперва перебить надо! С таким обмундированием воевать?
Васька взглянул на собственное обмундирование, и Суслов сразу стал ему неприятен. Чего он волнуется? Воевать можно. Пушек хватает.
Пушки дали его мыслям новое направление.
- Зачем они такие длинные?
- Чтобы стрелять, - кратко ответил Суслов.
Ответ был невразумителен, но, раньше чем добиваться полной ясности, нужно было спросить про шары на платформах.
- Это что?
- Мины заграждения.
- Зачем?
Суслов не ответил.
Дальше шли молча, потому что Васька обиделся. На путях кучками стояли моряки - самая большая и веселая кучка у походной кухни. На ящиках с надписями "Гангут" и "Полтава" сидели и курили. Совсем такие же ящики были в отряде Чигиря с подрывным материалом.
Васька вдруг забеспокоился:
- Зачем курят?
- А тебе что?
- А что в ящиках?
- Чепуха. Прицелы и всякая принадлежность. Артиллерийское имущество. Васькино беспокойство Суслову показалось занятным. - А нам, впрочем, плевать. Мы на чем хочешь покурим. Хочешь на бездымном порохе, хочешь на бензине. Привыкли.
Васька широко раскрыл глаза, и Суслов почувствовал себя героем. Он очень любил геройствовать, а потому сразу оживился:
- Посмотрел бы ты, парнишечка, нашу морскую войну, не то запел бы. Тут тебе штормяга такой, что чуть ногами кверху не ставит и через мачты волной хлещет, а мы ему прямо в рожу идем. И я на штурвале стою - я рулевой! Или кроют нас из двенадцатидюймовых - один снаряд сто пудов весит!
Стопудовый снаряд значительно превышал существовавшие в действительности, но на Ваську подействовал" Военмор Суслов купался в отраженных на Васькином лице лучах своей славы. Его наслаждение было тем более полным, что ни разу в жизни он не слышал двенадцатидюймовой стрельбы и за всю службу с восемнадцатого года совершил только один морской поход: с правого берега Невы на левый.
- Пойдем, браток, к нам на "Республиканец". Чаю дам, - ласково сказал он и, подумав, добавил: - С хлебом.
"Республиканец" стоял у стенки и был самым обыкновенным буксиром, по случаю войны переименованным в сторожевое судно. На корму ему поставили семидесятипятимиллиметровую, под мостик два пулемета. Борта, трубу и рубку окрасили серым цветом. Команду набрали новую из военморов, но командира, за недостатком в эшелонах комсостава, оставили прежнего. Комиссара назначить еще не успели.
Командир Апостол Константинович Мазгана плавал на своем суденышке семнадцать лет, знал каждую его заклепку, но в перекрашенном и вооруженном виде его боялся. Он никак не мог привыкнуть к его новому имени, никак не мог понять своей новой службы, от нервности все время пил чай и распоряжался. Он чувствовал себя очень несчастным.
- Товарищ! - заволновался он, увидев на стенке Суслова. - Зачем же это вы ушли гулять? Вам как раз нужно было заступать на вахту, разве же это можно?
- Идем, что ли? - предложил Суслов Ваське. Он был горд своим неверно понятым званием военмора и штатского командира Мазгану не уважал.
По узкой сходне они спустились на палубу. Среди досок от разбитых ящиков, в угольной пыли, оставшейся после погрузки, валялись еще не разобранные брезентовые чемоданы, - часть команды прибыла всего несколько минут тому назад. Корабль был неорганизован и бестолков, но Васька этого не заметил. Он с опаской смотрел на маленького, усатого и потного командира, но тот, неожиданно забормотав, убежал к себе в каюту.
- Гуляешь, значит? - спросил Суслова коренастый моряк в рабочем платье. Любишь, чтобы за тебя другие служили?
- Служба! - возмутился Суслов. - Служба на такой калоше! На какой черт служба, когда у Врангеля миноносцы и все прочее?
- А ты поменьше разговаривай, - спокойно посоветовал моряк в рабочем. Его глаза неожиданно засветились, и Суслов сразу остыл:
- Да я, товарищ Ситников, ничего. Я только ходил в порт, а по дороге подошву сорвал. Вот смотри, - и поставил ногу на машинный люк.
Моряк в рабочем платье, рулевой старшина Ситников, был старым моряком и очень выдержанным человеком. Никому ни разу худого слова не сказал, и тем не менее весь "Республиканец" его побаивался. Звали его не иначе, как товарищ Ситников, или по имени и отчеству - Павел Степанович.
Он осмотрел ботинок и поковырял ногтем подошву. Потом выпрямился.
- Кожа в целости. Получи у Бравченко парусной нитки, прошей и заступай на вахту.
Васька смотрел молча. На его глазах в течение нескольких минут произошла переоценка ценностей. Командир оказался ничтожеством, простой моряк командиром, а герой Суслов - совсем не героем. Почему? Задать этот вопрос было некому, и Васька сплюнул через борт.
- Не умею я шить, - признался Суслов,
- Плохой моряк, - ответил Ситников. - Баба и та шьет.
Суслов оглянулся на Ваську, пожалел, что привел его с собой, и разозлился, но злость свою в обращении к Ситникову не проявил.
- Все равно не поспеть. Ты уж, Павел Степаныч, за меня сейчас вступи, а я за тебя ночью отстою.
Ситников пожал плечами:
- Мне всё одно, - и, вынув из кармана цепь с дудкой, надел ее на шею.
Так шли маленькие дела маленького корабля - нескладная жизнь еще не созданной боевой единицы. О них не стоило бы говорить, не будь они звеньями очень большого дела - Азовской флотилии.
Белых осталось выбить из последней крепости - Крыма, и флот на Азовском море был необходим. Со всех четырех морей страны шли в Мариуполь моряки. Они приходили кое-как сколоченными, почти партизанскими, но яростными отрядами. Организовываться по-настоящему было некогда: на скорость выгружались из эшелонов и захватывали корабли водного транспорта - любые посудины, способные держаться на воде.
- Поганый пароход. Это верно, - сказал Ситников, наливая чай. - Держи, сынок, - и протянул кружку Ваське.
Ситников, Суслов, Васька и пулеметчик Шарапов закусывали на баке. Суслов, чтобы успокоиться, обругал "Республиканца", и теперь Ситников ему отвечал:
- Конечно, поганый. У нас в Балтике его, пожалуй, и в портовые буксиры не взяли бы, а здесь он вроде как крейсер. Белые все хорошее увели, значит и на таком повоюем.
Шарапов молча кивнул головой.
- Что такое крейсер? - спросил Васька.
- Помалкивай! - возмутился Суслов. Он никак не мог простить Ваське того, что при нем спасовал.
Ситников, однако, поставил кружку на ящики, не глядя ни на кого, заговорил. Он начал издалека: со старинных полупарусных крейсеров - он видел их в начале своей службы, тогда они уже были в учебном отряде. Потом вспомнил "Громобоя", на котором плавал до войны. Это был настоящий крейсер - четыреста восемьдесят два фута длины. Просто не влез бы в здешнюю гавань, да и по морю здесь не прошел бы - мелко... Одни якоря чего стоили - левый становой до четырехсот пудов весу, - чистая мука при съемке. А еще побольше был крейсер "Рюрик". На нем он тоже плавал в пятнадцатом году. Как раз на вахте стоял, когда под Швецией встретили германский крейсер "Роон". Вышли из тумана и разбили противника со второго залпа...
Теперь начинались настоящие морские разговоры. Чтобы удобнее было слушать, Васька даже перестал есть. Вытер губы и, откинувшись к фальшборту, склонил голову набок.
- Товарищи! - прокричал сверху резкий голос, и Васька вздрогнул. - Кто на первомайскую демонстрацию? Кто желающий? Выходи на стенку, наши "разин-цы" уже собрались! Кто желающий?
Желающих на "Республиканце" оказалось множество. Срочно здесь же, на палубе, доставали из чемоданов обмундирование первого срока, скидывали с себя рабочее и переодевались. По распоряжению командования должны были идти только свободные, но свободными считали себя все.
- Что же это такое? - забегал Мазгана. - Как же это так? Приказано принять снаряды и еще что-то - я забыл, как оно называется. Разве же можно всем уходить?
- Я пойду, - вставая, сказал Суслов. Первое мая для него было не столько праздником трудящихся всего мира, сколько предлогом погулять. Погода стояла отличная, а баталер взамен неисправной выдал новую пару обуви.
- Идем, - поддержал машинист Засекин, старый рабочий, всерьез принимавший демонстрацию.
- Товарищи моряки! - продолжал волноваться командир. - Пусть хоть половина останется. Я очень прошу и даже приказываю.
Но ни просьбы, ни приказания не действовали: он был глубоко штатским человеком.
- Идем, братва! - снова позвал голос со стенки.
Васька взглянул наверх и не поверил своим глазам. Перед ним, весь в белом, с золотыми пуговицами, стоял самый настоящий офицер.
- Товарищ Безенцов, - взмолился командир. - Вы их зовете, а у меня всякие работы. Что же мне делать, если вы их зовете?
- Товарищ Мазгана, - ответил офицер, - вам лучше всего ничего не делать.
- Но как же тогда с этими снарядами?
- У меня на "Разине" все работы закончены. Сами виноваты, если у вас беспорядок. Задерживать команду не имеете права. Сегодня наш, пролетарский день!
Голос Безенцова, сперва сухой и насмешливый, к концу приобрел неожиданную торжественность.
- Не виноват! - запротестовал Мазгана. - Вагон только что подали. Но вы, конечно, правы - пролетарский день. Я готов. Я сам с ними пойду.
- Орел командир! - одобрил Безенцов, и команда "Республиканца" захохотала:
- Самый форменный орел!
- Только что не о двух головах!
- Не дело, - пробормотал Ситников. - Какой ни есть, а все-таки командир. И работе тоже нельзя стоять.
- Не годится, - согласился Шарапов.
