Читаем Саламина онлайн бесплатно

Рассказывают, что Вильгельм Завоеватель, высаживаясь на английский берег, споткнулся и упал.

— Вот так я захватываю Англию! — воскликнул находчивый герцог.

Будь я столь же находчив, как герцог, я тоже мог бы воскликнуть:

— Вот как я прижимаю Гренландию к своей груди! — когда после кораблекрушения (о чем рассказано в другой книге, написанной до «Саламины»)[1] волны выбросили меня на прибрежные скалы Гренландии.

Эта книга, «Саламина», названа именем доброй женщины, которая была моей подругой в Гренландии. В книге рассказывается о том, как, снова посетив остров, я счастливо жил среди приветливого мирного народа этой северной страны.

Недавно в Москве я встретился с двумя одаренными молодыми художниками из Киева.[2] Они жили и работали в Советской Арктике, так же как и я, они любят Крайний Север и его обитателей. Мне говорили, будто бы кое-кто из друзей упрекал этих художников в том, что, живя на севере, они отрываются от действительной жизни. Как несправедливо это обвинение!

Под блестящим покровом современной жизни, ее культурных манер и одежд, все возрастающих удобств находится Человечество, Человек, с его разумом и чувствами. Разве это не заставляет нас стремиться проникнуть сквозь покровы, чтобы познать человека, его сущность? Разве искусство не должно открыть ее нам? Эту сущность открывают работы двух упоминавшихся молодых художников. Мне же ее открыла жизнь в Гренландии. Мы, стремящиеся создать для людей лучший мир, должны знать глину, из которой лепим человека. «Предмет, который надлежит изучать человечеству, — человек», — писал Александр Поп.[3]

Простое позволяет нам понять сложное.

Хотя сейчас после двухвекового общения с европейцами, после частого смешения своей крови с их кровью гренландцы далеки от культуры каменного века, не похожи на прежних иннуитов,[4] тем не менее во многом они остались такими же, как и были. Образ жизни, суровый быт и тяготы существования препятствуют быстрым изменениям.

Я осмелился в предисловии к другой, ранее изданной книге «Курс N by E» выразить надежду, что она подружит меня с советскими читателями. В этом предисловии я выражаю надежду, что мне удастся завоевать симпатии советских людей к Саламине и к ее народу. Да живет он в мире, вовеки!

Тихий безоблачный июльский вечер. На поселок ложится тень Уманакских гор. Коричневые скалы, коричневая земля, коричневые эскимосские домики из дерна и ярко окрашенные дома датчан. И кругом: и на море и на суше, на синем заливе с островками льда, на гористых островах, на снежных вершинах хребтов материка, на гребнях ближних гор и высоко вздымающихся склонах Уманакского пика — всюду золотистый свет незаходящего солнца гренландского лета.

И вот, как суслики из полевых нор, появляются люди. Они выливаются потоком из домов, сбегают с горы по каменистым тропинкам. Все собираются перед плотницкой, сливаясь наконец в большую, полную бьющего через край веселья толпу, которой не стоится на месте от возбуждения. Сейчас что-то будет.

Широкие двери плотницкой на три ступени выше земли; прямо в дверях стоит стол. Стол накрыт яркой скатертью и уставлен батареей бутылок, бокалами, коробочками; на нем стоит еще никелированная ваза. Позади стола беспокойно прохаживается, переставляя вещи, человек. Глаза всех устремлены на него.

Маленький белый человек, краснощекий и красноносый, с губами бантиком; люди следят за его движениями. Толпящиеся впереди мальчишки заглядывают под стол, рассматривая его кривые, расходящиеся буквой X ноги. Но вот, по-видимому расставив все, он опирается ладонями на стол, наклоняется вперед и впивается выпуклыми белесыми глазами в толпу. Море поднятых кверху лиц с приоткрытыми ртами обращено к нему.

Что за лица! Широкоскулые, темные. Сильные челюсти и гладкие лбы мужчин и женщин в расцвете сил, высохшие, выдубленные непогодой лица стариков, молодые лица — гладкие, как полированная бронза, с пухлыми щеками, будто раздутыми от смеха; дети на руках и сорванцы ребята с перепачканными личиками на ящиках, на крышах, на бочках — все, приоткрыв губы, смотрят в эти гипнотизирующие их глаза. Смотрят как прикованные, затаив дыхание. И когда наконец белый человек медленно поднимает страшную, изуродованную руку с тремя пальцами, внушительным жестом простирает ее над толпой и стоит так, задрав нос, готовый начать, наступает тишина, такая, как в день Страшного суда в ожидании гласа божьего.

Он начинает говорить. На испорченном, почти непонятном эскимосском языке он сообщает им, что собирается делать, какие чудеса совершит. Он запихивает грязный носовой платок в коробочку, закрывает ее, поднимает плотно закрытую коробочку вверх. Все смотрят на нее не мигая. Он осторожно подносит коробочку к губам, сильно дует на нее. Снова поднимает, трижды переворачивает, ставит на стол, торжественно похлопывает по ней. Снова поднимает он свою страшную руку: смотрите! Открыв коробочку, показывает ее зрителям. Коробочка пуста. Гул восхищенного изумления прокатывается по толпе.

Он глотает большой кухонный нож; он, как курица, несется и показывает яйца; он смешивает в пустой вазе продукты, из которых можно было бы приготовить суп, — и что получается: думаете, суп? Нет — датский флаг! Он превращает воду в вино и вино в воду. Очарованная чудесами толпа смотрит на него. В глубокой тишине Гренландии голос волшебника звучит страшно, внушительно.

В гавани стоит датское грузовое судно. Матросы с него сошли на берег. Пьяный кочегар, следивший издали из-за толпы за представлением, подходит, пошатываясь, ко мне, берет за руку. Он-то не такой простофиля, он хочет, чтобы и я не обманывался.

— Это просто куча дрянных фокусов, — шепчет он. Только его никто не слышит или никто не понимает.

Но вот, как жаль, что так скоро, представление приближается к концу. Последнее великое чудо. Волшебник, отодвинув в сторону стол и выйдя вперед, вынимает из кармана монету и подает ее мальчику. Монету передают из рук в руки, чтобы все могли посмотреть на нее: гренландская крона. Монету возвращают. С внушающей благоговение серьезностью волшебник начинает готовиться. Он отпивает глоток воды, полощет горло, расстегивает свой целлулоидный воротничок, жилет, распускает пояс. Все готово? Так! Подняв высоко монету, он открывает рот, кладет ее на виду у всех в открытый рот, закрывает рот и глотает. Кажется, просто видишь, как медная монета проходит через горло. Волшебнику, очевидно, немного больно. Проглотил. Поглаживает свой живот. И вдруг, только что он стоял и улыбался, его схватывает приступ боли. Жестокое страдание, искажающее черты, отражается и на лицах восхищенных, сочувствующих ему зрителей. Они вздыхают от жалости. Внезапно волшебник нагибается, в этом положении ему делается легче. Выражение радостного ожидания озаряет его лицо: надежда, вера, воля к действию. Он быстро заносит руку назад — все слышат резкий звук — и поднимает вверх вновь обретенную монету. Восторженный рев. Волшебник отдает монету стоящему рядом зрителю, который осторожно берет ее. Это дар белого человека Гренландии.

Толпа долго не расходилась, обсуждая виденные ею чудеса. Фокусника называли в толпе ангакоком — так звали древних чудотворцев, людей их племени. По-видимому, их наслаждение от зрелища ничуть не уменьшалось из-за того, что они знали — дальше к северу один из их же племени еще лучше проделывает те же чудеса и что все это, как угадал кочегар, просто фокусы.

В море — в пятидесяти милях от Уманака — находится большой гористый остров, названный голландскими китоловами Убекент, то есть Неизвестный. Название острова, его уединенность, величественная простота сурового заснеженного плато и выступающих над ним пиков, темный скалистый барьер, образующий восточный берег, придают ему очарование таинственного острова на пути в край поразительного великолепия. Вид неприступных скал совершенно исключает всякую мысль о возможности здесь людских поселений. Приблизившись к более гористой северо-восточной оконечности, где прямо перед вами вертикально поднимается над водой крутой обрыв горы, вы видите конец барьера и берег, уходящий внутрь дугообразной гладкой, шириной с милю и окруженной горами прибрежной полосой. Вам становится виден низкий пологий зеленеющий берег, украшенный, как драгоценными камнями, разноцветными домами европейцев и усыпанный маленькими холмиками земли — домами местных жителей. И душа ваша, внезапно осознавшая, чего ей не хватало, благодарно наслаждается ощущением исполненного желания.

Гладкий берег, зеленые луга, пересеченные узкими тропинками, дома, в которых живут люди, дым от очагов, поднимающийся в неподвижном, освещенном солнцем воздухе, — нет красоты, которая была бы нам ближе! А окружающая дикая природа и в подавляющей близости черная крутизна гор еще усиливают остроту восприятия.

Но вот раздаются крики, из всех домов выбегают люди, чтобы приветствовать нас. Одетые в яркую эскимосскую одежду, они бегут наравне с нашей лодкой и выстраиваются на берегу для встречи. Люди заходят по щиколотку в воду и вытаскивают на песок лодку. Они вынимают из лодки груз и несут его вслед за нами. Мы идем все — мужчины, мальчики, женщины — к стоящему неподалеку дому начальника торгового пункта. Доставив груз, люди складывают его внутри, у двери, и расходятся.

— Садитесь, не говорите ничего, будьте как у себя дома, — приказывает мой хозяин и спутник, начальник торгового пункта поселка Игдлорсуит, уманакский ангакок. Странный тип этот Троллеман. Надо будет с ним познакомиться поближе.

В течение девяти бесконечных часов переезда сюда из Уманака он болтал, изливая на мою голову (я был в лодке, как в тюрьме) нескончаемый поток воспоминаний, фантазий — плоды неудовлетворенного тщеславия. Ложь — бессодержательная, бесцельная. Ложь? Ну да, он хвастался своей ложью.

— Я, — восклицал он, — третий из величайших в мире лгунов! Ах, если б я умел писать! Я бы рассказал историю своей жизни. Это была бы ужасная история.

Мальчишкой сбежал из дому. Тяжелые годы на море: матросом на пароходе, на паруснике, затем помощником капитана (сомнительно!), был тюремным надзирателем, работал на молочной ферме, охотился на восточном берегу Гренландии. Теперь наконец, гонимый неукротимой жаждой власти, этот человек, не созданный властвовать, стал начальником торгового пункта в Игдлорсуите и господином жены — эскимоски. Из пароходного слуги — в короли.

Ему нравилось приказывать. Образцом служило то начальство, от которого в прошедшие годы он больше всего натерпелся. Наконец-то он был капитаном судна — своего дома. Жена была помощником, ее сестры — командой. Молодая жена допускалась к столу в кают-компании в соответствии с духом непреклонного снобизма, господствующего на море. Она знала свое место.

Было что-то бесконечно трогательное в том, как она робко, почти с ужасом, подчинялась требованиям и привычкам своего господина тщательно соблюдать ничтожные мелочи при накрывании на стол, как внимательно подражала каждому движению ножом и вилкой во время еды. Чувствовалось озабоченное беспокойство. И оно уже оставило свои следы в морщинках вокруг глаз, между бровями. Выражение ее лица было как у сбитого с толку маленького ребенка, который все время спрашивает себя: «Что он хочет? В чем дело?» Но она была не совсем ребенком: иногда казалось, что она ненавидит его — моего любезного, шумного, веселого хозяина, своего господина.

— Регина, поди сюда, — говорил он.

Она подходила к нему. Троллеман сажал ее к себе на колени и подставлял голову ее ласкам.

— Кого ты любишь? — спрашивал он.

И она неизменно отвечала по-датски, как ребенок, наученный ласковым словам:

— Моего маленького Троллемана.

Она заучила все эти штуки. А ее от природы нежный, привязчивый характер очень подходил для восприятия тех приемов женского искусства, какие могли быть ей полезны: она научилась льстить и выпрашивать. Это служило ей единственной защитой от тирании господина.

Но в общем, пожалуй, она была довольна. В жизни очень много горестей, но в ее жизни были и минуты, когда она испытывала гордость; презрение и ненависть, временами бессильно мелькавшие в ее глазах, несомненно, не раз рассеивались при мысли об общественном положении, которое принесло ей замужество, от восхищенного ожидания поездки в Данию, поездки, подготовкой к которой служило все это тягостное обучение обычаям белых. Шесть лет уже длится это обучение. Сколько событий произошло за шесть лет!

Регина была в Игдлорсуите чужая, новоприбывшая, переселившаяся сюда только в прошлом году, когда мужа ее перевели из поселка Агто, где она родилась. Из гордости и по воле мужа она оставалась здесь чужой. Регина поддерживала свой престиж, тщеславно выставляя напоказ бесчисленные мелочи в одежде и манерах, вызывавшие зависть местных жителей. И, конечно, с их стороны нельзя было ожидать хорошего отношения к ней. Само положение Регины заставляло подозревать ее в том, что она доводит до сведения начальника торгового пункта тайные насмешки и недовольство, с которым гренландцы, заслуженно или незаслуженно, могут взирать на белых господ. Возможно, что она, сама о том не думая, в какой-то степени и была в этом повинна. Бедная девочка, жители поселка не любили ее и не доверяли ей.

Весной, летом, осенью и зимой она, стоя за закрытым окном, наблюдала жизнь своего племени — их работу и игры, любовь и счастливое безделье. Это была и ее жизнь с самого детства до замужества, состоявшегося шесть лет назад. Она слышала смех гуляющих на набережной, их песни в летние вечера. Регина могла иногда услышать шепот влюбленных, спрятавшихся от чужих глаз за углом ее господского дома. Охотники возвращались с охоты, Регина присоединялась к населению поселка, которое приветствовало их, гордилась, как и остальные, успехом людей своего племени, восхищалась их мужеством. В ней пробуждалось свойственное ее полу страстное влечение к молодости, силе, смелости. В душе она, как женщина, преклонялась перед мужчиной-героем. Регина стремилась сейчас ко всему тому, что с детских лет привыкла любить, о чем с детства мечтала.