Читаем Сайдинг онлайн бесплатно

— А каковы ваши основные допущения?

— Основное допущение — мир познаваем.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет о том, что результат, сообразен предпосылкам.

Едва уловимые нотки свежести ширились и становились все более отчетливыми.

Гром уже не мог сдерживаться и разразился мощными раскатами брани.

Сидящие за столом втянули шеи и затихли.

Я долго ждал этого момента. Все знают, что в таком состоянии его не успокоить. Единственное что остается — это ждать, пока он не успокоиться сам, и не попасть под его “горячую” руку.

Огромных размеров глиняная кружка врезалась в пылающие поленья. Сноп искр, опьяненных свободой, расчертили полумрак огромного зала ломаными линиями.

— Что молчите! — его кулак опустился на дюймовые доски добротно сбитого стола. Стол выдержал. Тени заплясали. — Боитесь! Эхидны! От вашего страха несет дохлятиной!

Огонь борьбы, бушующий внутри тела, окрасил бронзой его внешнюю оболочку. Руки сжали края добротного стола и взмыли вверх.

— Ошибка думать, что он создан быть неподвижным — грохот стола, вновь ощутившего опору камня — он создан был показать все фазы полета! — град щепок накрыл всех присутствующих.

Языки пламени вцепились в дерево и с чавкающей жадностью начали его пожирать.

— Афродита меняет мир? Нет. Она в бескорыстной страсти рожает в каждом из нас дочь и нарекает ее Гармонией. Девочка растет быстро и как все девочки рано взрослеет. Но Афродита — эгоистична и жадна. Она приходит к восходу Солнца и убивает зарвавшуюся Гармонию. Горе и безутешность, гнев и безумие не отпускают вас. Вы ломаете и крошите, каетесь и умоляете, ищите и пытаетесь. Афродита смотрит и хохочет. И когда в вас уже почти ни чего не осталось от человека, она заключает вас в свои объятия, даря очередную Гармонию.

— Да… У каждого своя гора и свой камень.

— Иссушенное жарой тело, светом окрашенные в медь лицо и руки, серая ткань, скрывающая немощную белизну туловища, коричневые глаза. Это все покрыто тонким слоем пыли. В этих краях каждый знает — так выглядят только слуги Солнца. Здесь все стараются избежать встречи с ними — визгливо оттараторил тонкогубый карлик с большими торчащими ушами.

Закончив свою тираду, он повернул голову и уставился на соседа.

— Много Солнца — мало Луны. Много красного и жёлтого — мало зеленого, а синее только в небе и его не ощутить. Здесь верят в дождь, только когда он идет. Ждать дождя от Солнца, каждый понимает, что это глупость. Чего ждать от Солнца? Оно каждый день это дает. А большее — выжгет. И не понятно, что может дать такое служение. Оно не дает дождя. Здесь Солнце — это испытание — наконец-то рассудительно пробаритонил сосед.

Карлик зачем-то кивнул и перевел взгляд на маленькое облачко, одиноко прилепленное на однородной заливке небосвода.

Сами слуги Солнца редки и немногословны. Они неожиданно появляются и незаметно исчезают. Но этот остановился в центре площади центра городка и сел на горячую землю.

— Почему здесь одни рыжие?

— Кто?

— Ну, кошки… коты.

— Они охраняют мир живых.

— От кого?

— От мертвых. Задача каждого кота не допустить попадание солнечного света туда — в царство мертвых. Они его ловят и съедают. Это не проходит для них бесследно — шерсть становится рыжей.

— Каждому своя цена.

Публично заявив о том, что с ним придет дождь, он избавился от всего человеческого: надежды, цели, права выбора. Взамен он стал частью всего окружающего — он стал терпением.

Терпение — признак вечности.

Гроза появилась неожиданно.

— А ты что здесь делаешь?! — проревел Гром, и его указательный палец, вполне могущий заменить собой ножку стула, вытянулся в моем направлении.

Там, где безумие управляет силой, любое промедление — это уничтожение. Легкий вздох Ветра и Гром разворачивается на 180 градусов. Под рукой оказывается кувшин. Грохот и на тлеющие угли пролился дождь, прекративший мучения стола.

— Видишь!

Да я увидел, что в разрушении можно утолить боль.

Только я собрался сказать, что я здесь делаю, миловидная женщина по диагонали справа от меня, приложила палец к губам.

Реакция была незамедлительная.

— Молчать! Уже достаточно сказано!

Он покрутил головой, но вокруг только осколки. Гроза миновала. Остались только громогласные раскаты Грома. Все зашевелились. Кто-то подошел к великану, приятельски похлопал его по плечу, еще один мужчина оказался рядом с ними и что-то проговорил. Скрипнула дверь, несколько человек встали и вышли.

Вопрос: “Что дальше? “ — делает нас потерянными.

Окружающее было для меня недоступно. Звук проходил сквозь меня, без каких-либо ощущений, а наблюдаемое воспринималось как дискретное изображение, в котором было слишком мало для смысла.

— Эй, так стоять здесь опасно. Идем — спокойно и приятно прозвучало совсем рядом, и теплое касание плеча закрепило ударный эффект. Все стало доступным: Гром отдаленно еще грохотал, позвякивали и хрустели последствия грозы, ловко устраняемые хозяином заведения. Второй раз за вечер я следовал жестам.

Закономерен вопрос: “Чего больше в таком следовании: неопределенности или однозначности? “

В пространство, обрамленное аскетичным багетом, ступила она — воздушная Нефела. Она резко обернулась. Такого поворота я, плетущийся следом, не ожидал. Мы оказались на расстоянии короткого вздоха друг от друга.

— Тебе разве было недостаточно, того что произошло. В этом состоянии он совершенно неуправляем. Если не слышишь Грома, это не значит что гроза прошла — Нефела взяла меня за локоть — поэтому давай побыстрее покинем это место.

Мы пересекли залитый ярким светом совершенно пустой зал.

Я не знаю, сколько времени у меня осталось, поэтому приходится спешить, из-за этого получается скомкано и непоследовательно. Но для правильного понимания всего того, что произошло, и моей роли в этих событиях необходимо описать предшествующий день, а точнее вечер.

…

Гроза миновала. По крайней мере, пока. На улице говорят, что следующую долго ждать не придется. Еще говорят, что она не за горами. А еще говорят: “Жди грозы”.

Так вот, услышав такое, я поспешил в то единственное место, которое у меня еще осталось, где я снимаю свои одежды и становлюсь человеком. Нет, одежды не подходит. Пока зачеркну. Вот так думаю, будет правильнее — снимаю свои маски и становлюсь человеком.

Вдруг: “Разрешите, пожалуйста”.

В это время такую лексемную конструкцию я бы назвал манерной. Однако в голосе практически отсутствовали нотки жеманности.

Глаза большие настолько, что создавалось впечатление, будто они круглые, плюс голос, со своеобразной лексемной конструкцией — это все что у меня было до вечера.

Вечер особо не отличался от других, которые были раньше. Чистый хрусталь и фарфор, насыщенные соком цвета от красного до фиолетового, который в изобилии стекали по пальцам, спокойные звуки, убаюкивающие мысль. И когда последние лучи дня уже были готовы отправиться сквозь непроглядную черноту небосвода в мир вечного покоя, я посмотрел на нее.

Передо мною было лицо совершенно мне не знакомое.

Я в полной растерянности рассматривал глаза, нос, губы, овал лица. Она что-то говорила. Я закрыл глаза в надежде, что мозг увидит общие черты между обыденным и непознанным. Образ таял, но за ним, ни чего. Она спросила: “Так что ты там будешь делать? “. Сил что-либо сказать у меня уже не было.

За огромной и с трудом открывающейся дверью оказалась изысканно обставленная комната со слегка приглушенным светом.

Очень изящно несколько раз Нефела похлопаем ладонью по свободному пространству дивана рядом с собой, и, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу, органично вписалась в готический участок интерьера.

— Вероятно, это слово присядем — я не стал озвучивать свою догадку.

Не слишком ли много знаков и жестов? Не слишком ли мало слов. Правда, как первое, так и второе может дать мне понять, что я оказался здесь не зря. Теплые цвета, приятная текстура и удобная форма, вот она формула Сирены. Говорят, что правда находится не в ногах. В моей ситуации, правда — это атрибут не тщетности того, что было и того, что еще не произошло.

— Кажется, все обошлось. Ну, пока тихо и спокойно.

— А что, бывает и хуже? — сгоревший стол, поломанная мебель, разбитые кружки и кувшины, как последствия спонтанного выброса эмоций — это значит, мне повезло?

Нефела и Сирена, которую мы оседлали, заодно, иначе не объяснить то, что Нефела ответила: “Везение если ты свидетель, злой рок для очевидцев. Очевидцы молчат — говорят свидетели”.

— Да знаю я эту историю!

— Но я хотел пояснить мораль этой истории.

— Нам много раз рассказывали, что на самом деле это был не акт истовой веры в своего хозяина, а его молчаливый отказ от воды и пищи в самом центре центральной площади, был актом протеста!

— Нууу… В целом…

— А еще — уже шепотом и быстро проговаривая слова — что Солнцу безразличны те, кто ему служат, для него имеет значение только он сам!

— Все верно, сегодня это истинная трактовка того, что было так давно. Однако почему этот послушник пришел в этот город?

Вдох, выдох и все упорядочено: звуки, из которых исчезла острота момента, тени, утратившие амплитуду изменений. Стационарность — это фитиль к бочке с порохом.

— Так что же ты здесь делаешь? — фитиль выгорел уже на половину — подожди — Нефела замерла — будь здесь, я сейчас.

Она практически мгновенно скрылась за дверью. Я не знаю что за этой дверью.

Чтобы выжить, Минотавр выработал хитроумную стратегию: он соорудил непостижимый нашему разуму лабиринт. Лабиринт — это его защита. Если разум вовремя не остановится, в стремлении найти и победить Минотавра, то он навсегда останется блуждать в нем. От безумия нет лекарства. Минотавру нужна еда, как и всему человеческому, Мы, боясь его власти, раз в год преподносим ему дары: лжем, крадем, убиваем.

Сирена своим мягким пением постепенно начала убаюкивать меня.

— Может откроешь дверь, пока эта Сирена тебя окончательно не усыпила? — спросил я сам себя.

— Зачем? — опять спросил я сам себя.

— Ты же здесь не для того, чтобы ждать — ответил я сам себе

— Так ты предлагаешь искать ее, или выход? — я задал себе очередной вопрос.

Возникла крайне неловкая пауза.

— Только честно — сразу предостерег я сам себя.

Сирена почувствовала что-то неладное. Что бы удержать почти поддавшуюся ее влиянию жертву, она превратилась в нечто неприятное, а ее пение — это липкая слизь от которой я не могу оторваться.

Началась борьба правды и желания.

Я не долго размышлял о том, что сильнее: то зачем я здесь оказался, или то, что сделало бы большинство, находясь здесь.

Сирена подавленно скрипнула. Я начал обретать себя. И у дверей стал практически прежним.

Дверь оказалась крайне тяжелой на подъем.

— Как же у тебя получилось, так легко открыть ее? — озадаченно пропыхтел я.

Горящие за ней в изобилии свечи подняли градус.

Молодой мужчина подходит ко мне, раскрывает свою, сплошь в следах физического труда, ладонь, на которой неспешно начинает расправлять складки, оказавшийся на свободе кусок полиэтилена. Сквозь его тусклую материю, просматриваются очертания металлического стержня.

— Купи — вопрошает мужчина.

Я непонимающе смотрю на этот кусок металла. Смотрю в его белесые глаза.

— Купи, я только что, новый купил. Только он без ценника — и мужчина, указательным пальцем, пару раз ткнул в раскрытую ладонь. Кусок полиэтилена зашевелился — Меня военкомат забирает. Купи, тридцать один рубль. Тридцать один рубль. Куда я его дену. Военкомат забирает.

— Он мне не нужен — но что-то надо делать. Моя рука потянулась к карману. Последний раз, кажется, там были железные деньги.

— Меня убьют, и крест — его левая рука постаралась оставить след в воздухе в виде двух скрещенных полос. Но воздух чист. Лишь я один запомнил его жест. Теперь его глаза смотрят в мои, они наполнились слезами, сентиментальность здешних отличительная черта — а может вернусь. Что я с ним делать буду. Он на 10 миллиметров.

Я не знаю, что это значит, но постарался многозначительно кивнуть головой.

Карман оказался пуст, но есть еще один, в котором они могут оказаться. Путь к этому карману более длинный, но решение принято, и я отправился в путь.

— Купи, он резьбу нарезает на 10. Берешь дрель… У тебя же есть такая… — мужчина левой рукой описал в воздухе дугу — перфоратор?

Киваю. У него надежда, в моей руке факт наличия в конце проделанного пути, его желания. Я, не зная, сколько у меня в руке: больше, меньше или ровно тридцать один рубль. Протягиваю руку и высыпаю все на практически расправившего свои складки полиэтилен.

— Понимаешь он на десять! Берешь отверстие и нарезаешь резьбу — продолжает мужчина — а меня военкомат забирает.

Меньше тридцати одного, наверное, жаль. Определенно жаль, что меньше.

Комната из 3.2829200000000000000000000000000 молекул мрамора. Именно столько звезд на этот момент было в галактике. Идеальные пропорции комнаты до шестого знака после запятой, делали комнату совершенной.

В комнате трое.

— Я показал ему его путь в царство мертвых — приговорил один, размеренно поглаживая трехголового пса.

— Ошибаешься брат. Это я указал ему, в чем смысл его пути — возразил второй, на плече которого сидел огромный орел.

— Пусть жребий решит — поставил точку третий.

— Садитесь, если Вы знакомы — продекларировала визгливая старость, отказывающаяся принять факт того, что именно она и есть старость. Тут же добавила — здесь ручка поломана. Сумку резать… Не хочу.

Села рядом и повесила сумку с облезлыми от старости ручками.

В комнате от текущего ручьями воска, в который когда-то раньше добавили ароматы Востока, каждый вдох представлял собой борьбу поиска ответов со смирением нежелания.

Сложно сказать, чем была их встреча — закономерным результатом, или случайностью. В любом случае — это уже не важно. Факт так и останется фактом.

Мною, по этому поводу, сразу было высказано предположение, что такие вещи ни чем хорошим не заканчиваются. На что, незамедлительно последовал ответ, что именно сейчас она даже очень ничего и что, вообще, надо быть оптимистом.

Показалось Солнце и на куске пластика — вершине эволюции потребления, который заботливо облегал мою сытость, заключенную в определенным образом заляпанных черным листах мелованной бумаги, вселенная начала воспроизводить странные полосы и пятна.

Это замечание, не произвело ни какого впечатления, но дальнейшее мое предположение о том, что этим вселенная пытается что-то сказать, все-таки вызвало определенный интерес. Прозвучало сразу несколько гипотез относительно того, что же вселенная может нам сообщить.

Солнце скрылось за очередным облаком и сообщение исчезло.

Безмятежность, уступила место тревоге. И чем меньше воды оставалось в чашке, тем масштабнее становилась эта тревога.

Но напротив, более сильный внутренний мотив, заложенный вселенной, привел в действие поступок и рядом с фарфоровым кольцом, обрамляющим кофейню гущу, легла мелованная карточка с двенадцатизначным шифром, которая из тревоги собственного разочарования в тревогу предвкушении.

Удивительно, как с каждым годом, в чашке остается все меньше и меньше кофейной гущи. Жизнь все более и более предсказуема.

Три человека, одна сумка. Для первого — эта сумка, его работа. Для второго — она надежда. Для третьего — судьба.