Читаем С тобой? Никогда! онлайн бесплатно

Красивый мальчик с красивым именем Ярослав.

Или Ярик, как его звали друзья. Он был единственным, кто не смеялся над моей полнотой. Может, потому что мы были соседями по площадке, а, может, просто потому что он был воспитанным и добрым — я не знала, но с каждым днем он нравился мне все больше и больше.

Я родилась и выросла в необычной семье. Воспитывала меня бабушка. Одна, без чьей либо помощи. Первым словом, которое я произнесла, было не «мама», а нежное «баба» — вот и всё, чем я тогда отличалась от других детей.

Бабуля всегда делала все возможное, что бы ее внучка чувствовала себя полноценной. И только в садике я заметила, что у всех есть красивые мамы и сильные папы. А у меня была лишь одна она — бабушка. О родителях она рассказала мне позже — когда я стала старше и пошла в школу.

С моей мамой, своей дочерью, она почему-то не ладила. Та прогуливала занятия, с трудом окончила десять классов, затем провалила поступление в университет и попала в плохую компанию. Бабуля говорила, что была слишком строгой с ней и редко говорила, что любит. Наверное, все из-за этого. Теперь уж не узнать точно. Но мама однажды просто ушла из дома и вернулась лишь однажды — через два года со мной на руках.

Сверток, переданный бабушке в руки, шевелился и звонко кряхтел. Она растерянно прошла в спальню, чтобы развернуть его и положить на диван, а когда вернулась — мамы уже не было. Исчезла также неожиданно, как и появилась. Без объяснений и лишних слов. Даже дверью не хлопнула — иначе этот звук надолго бы отложился в памяти бабули.

С грудным младенцем бабушке пришлось трудно: нужно было срочно искать смеси, пеленки, соски и прочее. Одну меня она не могла оставить, сдать куда-то — никогда в жизни. Хорошо хоть, на работе ее поняли и после оформления всех необходимых документов перевели на неполный рабочий день.

С утра она обычно бежала в детский сад и сдавала меня в ясли, а после обеда пешком, по морозу, летела обратно, чтобы забрать и покормить. Когда я болела, бабуля просила присмотреть за мной кого-нибудь из соседей. Не все соглашались, но вскоре в соседнюю квартиру въехала молодая семья с ребенком, и женщина, которая сидела дома со своим новорожденным сынишкой, стала забирать меня днем на несколько часов к себе. За это бабушка благодарила ее, как могла: хлебом, молоком, яйцами, а летом и первым урожаем из собственного огорода.

Я росла, души не чая в собственной маме-бабушке. А она щедро одаривала меня вниманием и теплом, которые недодала по молодости дочери, ставшей непутевой «кукушкой», как бабушка сама говорила — по ее же вине.

Наверное, именно из-за желания окружить меня заботой, одеть, поставить на ноги, накормить, бабуля и упустила тот момент, когда наши домашние чайные посиделки и кулинарные эксперименты вылились в то, что в девятом классе я стала весить около восьмидесяти килограмм.

Конечно, я оставалась для нее красавицей и «сладкой пампушечкой», но трудно было не заметить беспокойство в ее голосе, когда речь заходила о моем внешнем виде. Да, сверстники хихикали надо мной, украдкой показывали пальцами, но все это удавалось игнорировать до определенного времени.

Пока не наступило время очередного взвешивания. Поверьте, для полного человека нет ничего хуже раздевания в присутствии других людей. И я прекрасно понимала, что все эти красивые девочки, которые весят на двадцать-тридцать килограммов меньше меня, выглядят лучше, но тот факт, что у них не хватало такта сдерживаться при виде моего тела, был ужасно обидным.

— Гляди, какие у нее складки!

— Фу!

— Позорище! — Долетали до меня ехидные шепотки.

И мне становилось ужасно стыдно.

Не только за свой вес, но и за них. За то, что их родители не объяснили своим красивым дочерям, что человек может быть не виноват, что выглядит не как все. И как вариант, что он может быть просто доволен своим телом.

Хотя я не была. Мне хотелось провалиться на месте вместо того, чтобы вставать на эти чертовы весы. Я шла к ним, как на эшафот. Молила про себя, чтобы всё кончилось быстро. Прыг — стрелка замерла, и можно слезать, пока никто не увидел, на какой цифре она замерла.

Но девочки, наоборот, толпились вокруг меня в ожидании зрелища. И под грозным, поторапливающим окликом работницы медкабинета я все-таки ступила на весы. В воздухе повисла гнетущая тишина. Кто-то охнул, но я боялась смотреть вниз.

— Восемьдесят? — Раздался шепоток.

— Гы-ы… Восемьдесят два! — Прозвучало, как приговор.

И только я открыла глаза, чтобы обреченно глянуть на дрожащую стрелку, как медработница, словно издеваясь, переспросила:

— Ско-о-лько? — И замерла с тетрадью в руке.

— Восемьдесят два, Вера Афанасьевна, вот смотрите. — Расступились они.

Мне хотелось кричать, что во всем виноваты колготки и майка, что если их сейчас снять, то стрелка отклонится назад на десять кило, но я не проронила тогда ни звука. Так и продолжала стоять, краснея, и ждать, пока закончится моя минута славы и бесконечного позора.

— Ну, ты Дашка и колбаса! — Сказала самая рослая и худая из всех девчонок — ее звали Яна.

И все дружно расхохотались.

А я, не слыша их, бросилась за ширму — переодеваться.

Именно с того момента и начались беспощадные издевательства.

— Баржа, Жиртрестина, Сало, Плюшка, Дирижабль, Винни Пух! — Мерзкие словечки чередовались, сменяя друг друга.

Но обидное «Колбаса» прицепилась намертво. И за это я люто ненавидела эту Янку и ее впалые конопатые щеки.

— Больше не буду есть. Совсем. — Заявила, вернувшись домой и сев за стол.

Бабушка как раз раскладывала по тарелкам мясо с овощами. Пахло безумно вкусно, и мой рот моментально заполнился слюной. Самое время, чтобы сдаться, но воспоминания о том, как одноклассницы дружно смеялись над моим весом, все еще неприятно горчили на языке.

— Что случилось, булочка? — Ласково проговорила бабуля, откладывая ложку в сторону.

— И ты туда же! — Едва не разрыдалась я.

— Да что стряслось?!

— Они… они… — Склонилась над столом и спрятала лицо в ладонях. — Обзывают меня жирной!

— Кто?

— Девочки! — в отчаянии.

— А-а, вот в чем дело… — Вздохнула бабушка. — Ну, все очевидно. Они просто тебе завидуют.

— Бабуль… — Посмотрела на нее в упор. — Зачем ты мне врешь? — Шмыгнула носом и утерла слезу. — Ты же должна быть на моей стороне! Пытаешься успокоить, а надо признать: да, есть проблема. И не просто какая-то там, а настоящее проблемище!

— Ну… — Задумалась бабушка.

Она всегда была доброй. Не хотела меня огорчать. И мы обе прекрасно понимали, что всё зашло слишком далеко, и мое ожирение приобретает, так скажем, размах.

Я тоже хотела, как вредная Янка, носить джинсы в облипочку, крохотные топы, короткие сарафаны и не стесняться, что из-под них выпирают мои целлюлитные ляжки. Мне очень хотелось быть как все и больше не стыдиться, покупая трусы, на которые уходило больше ткани, чем на Янкины юбки.

Мне не хотелось краснеть, отправляясь в мужской отдел, чтобы выбрать футболку по размеру, не хотелось, чтобы брюки стирались между ног от ходьбы. Я мечтала носить шорты и платья в жару, мечтала полюбить солнечный свет вместо полутьмы, удачно скрывавшей мои недостатки. Мечтала, чтобы мне подходил любой яркий цвет, кроме черного, который был лучшим маскировочным цветом для моих складок и округлостей.

Я мечтала покупать одежду в ближайшем универмаге, как все нормальные люди, а не носить сшитое бабушкой на машинке одеяние, подобное тому, размера которого так и не нашлось в магазине.

— Они считают своим долгом убедить меня в том, что я хуже! Я для них человек второго сорта!

— Булоч… — Бабуля запнулась на полуслове. — Дашенька…

— Всё, больше не буду есть! Не хочу! — Отмахнулась.

— Но ведь совсем не есть нельзя. — Она присела на стул и погладила меня по запястью.

Я отдернула руку:

— Можно!

— Язву заработаешь. Нужно несколько раз в день, но понемногу. Давай хотя бы так?

Я вскочила, забрала у нее ложку, выловила из кастрюли маленький кусочек морковки, четвертинку картофелины, положила на свою тарелку и села обратно за стол. Совсем не есть у меня бы и так не получилось.

— Не слушала бы ты их, Дашуль. — Огорченно произнесла бабуля.

— Легко сказать! — Я сунула в рот морковку, прожевала и проглотила. — Мне стыдно ходить в школу. Они все на меня пялятся. Смеются! Я больше туда не пойду!

Проглотила картофелину, не жуя. Вскочила, налила стакан воды, выпила — так, кажется, учат в передачах про здоровье?

— Ну, и пусть смеются. Они глупые. Только не далекий человек смеется над чужими недостатками.

Есть захотелось еще только сильнее. А при взгляде на лежащий в кастрюле кусочек мяса у меня даже закружилась голова.

— Это все ты виновата! Ты! — Слезы покатились большими горячими горошинами по щекам. — Ты меня сделала такой! И твои блинчики, супы и пироги!

Бабушка поникла. Побледнела. В ее лице было столько растерянности, столько вины, удивления, но в тот момент я думала только о своей обиде. А еще о том, что ужасно хочу накинуться на рагу и стрескать его за обе щеки. Но не могу.

Топнув ногой, я убежала в свою комнату. Бросилась на кровать лицом вниз и разрыдалась. Почему я такая? За что мне это? Почему они все, как лебеди, а я… слон! Неуклюжая, огромная, неповоротливая. Жирная. Это слово горело на мне клеймом.

Разве можно быть собой, когда так выглядишь? Разве можно искренне улыбаться и надеяться на то, что когда-то будешь счастливой? Разве можно жить, осознавая, что внутри ты такая же, как они, — тростиночка. Просто эта внутренняя стройная и легкая Даша почему-то обросла горой жира, за которой ее настоящую никто и не видит.

И, конечно, я зря обидела бабушку. Может, в том, что я располнела, и была доля ее вины, но ведь она всегда хотела только как лучше. Хотела радовать меня, пыталась заменить мне маму, окружить заботой. А вместо благодарности я взяла и выплеснула на нее весь свой гнев.

— Все будет хорошо, моя девочка. — Раздалось над ухом, когда я почти уже успокоилась. Бабушка села на кровать и погладила меня по спине. Ее рука дрожала. — На самом деле, не важно, как ты выглядишь. Важно, как чувствуешь. Если принимаешь себя и свое тело таким, какое оно есть, то обязательно найдется человек, который полюбит тебя такой. Я же люблю. — Она вздохнула. — Но если тебе некомфортно, и ты хочешь похудеть, то я попробую тебе помочь справиться с этим.

— Я не хочу, чтобы меня обзывали Колбасой. — Всхлипнула я в подушку.

Ее тяжелая, натруженная тяжким трудом на хлебозаводе рука похлопала меня по спине.

— Они не будут, детка. Но сейчас тебе нужно научиться давать отпор.

— Мне драться с ними?

— Нет.

— Отвечать чем-то обидным? — Я перевернулась и посмотрела на бабушку. — Обозвать? Как?

Она улыбнулась, щурясь.

— Если тебя оскорбляют, никогда не отвечай. — Погладила меня по голове. — Ведь если на тебя лает собака, ты же не встанешь на четвереньки и не станешь лаять на нее в ответ?

— Молча терпеть?

— С достоинством. — Бабушка качнула седой головой. — Они еще слишком глупы. Вот вырастут и поймут.

— Они не глупы. Они жестоки!

— Чем ниже интеллект, тем громче оскорбления. — Она подмигнула, но меня это не утешило.

Нет. Я все для себя решила. Сколько бы она меня не утешала, вся проблема в том, что я много жру. Нужно научиться считать калории, записаться в тренажерный зал, отказаться от сахара, купить утягивающие трусы и научиться блевать после приема пищи. Похудеть или умереть!

— Опять Ярик бренчит. — Раздосадовано вздохнула бабуля.

И посмотрела на стену с укором, словно бы та сама была этим самым вредным Яриком.

— Не бренчит. Играет. — Улыбнулась я и тут же неминуемо покраснела под ее взглядом.

Мне всегда нравилось слушать, когда он играл на фортепиано. У меня перехватывало дух от его музыки.

Я могла часами сидеть на полу у этой стены и слушать, как он это делает. Казалось, что весь мир оживает, стоит ему только коснуться клавиш. Он был рожден для музыки, а музыка для него. Это было настоящим волшебством — возможность слушать его и наслаждаться каждым звуком. Эти дивные минуты, напитанные летящими сквозь стену и наполняющими пространство комнаты мелодиями, были единственным лучом света в моей серой жизни.

А худеть оказалось не так уж и трудно. Я провела выходные за изучением новомодных диет и поняла, что самый подходящий мне вариант — отказаться от сладкого, жирного, соленого и употреблять больше белков.

Как водится, начала с понедельника. Встала, выпила два стакана с водой, позавтракала большим, зеленым яблочком. Желудок по пути в школу недовольно заворчал, но сильно расстраиваться не стал — видимо, надеялся на плотный обед.

Не тут-то было. Столовую я решила обходить стороной и даже дала себе слово не приближаться к ней ближе, чем на двадцать шагов, чтобы не соблазняться ароматами супа и картофельного пюре с котлетой. Поэтому, достав в полдень из сумки хлебец, и проследовав в туалет, там его погрызла и запила водой из фонтанчика. Могла бы и соком, но там много сахара — ай-яй-яй. И банан, который положила мне с собой бабушка, тоже так и не тронула — ни к чему лишние углеводы.

После окончания уроков я летела домой словно на крыльях: пустой живот будто прилип к спине, в теле ощущалась невиданная легкость. Но уже спустя несколько минут меня точно пригвоздило к асфальту терпким ароматом свежей выпечки, доносившейся из соседней с нашим домом булочной.

Сила воли давала первый сбой: в желудке протяжно заурчало, усилилось слюноотделение, ноги чуть не подкосились от слабости. А в мозгу кто-то противный и жирный ласково и так задушевно зашептал: «Иди туда, иди. Брось всё. Зачем тебе худеть? Всего одна плюшка с сахаром, ничего же не будет. Мм-м-м… Моя пре-е-елесть…».

Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, я решительно сорвалась с места и затопала к дому. Но запахи не сдавались: кондитерская, колбасный магазин, ларек с хот-догами — они все тянулись ко мне своими наглыми ароматными щупальцами, доносящимися из приоткрытых окон и вентиляций, расположенных у входа.

Прижав сумку к груди, я со всех ног ринулась в подъезд. Взлетела по лестнице, ворвалась в квартиру и захлопнула дверь.

Разделась.

Желудок уже исполнял адскую арию. Тогда я села на диван, решив отвлечься от мыслей о еде.

«Гастрономический поединок», «Три с половиной повара», «Незваный ужин» — щелкала пультом до посинения, но на каждом канале меня встречало очередное издевательское шоу. «Райская кухня», «Готовим с Ургантом», «Едим на природе». Даже «Выбираем зеленый горошек с Андроном Тривольновым» на первом канале встал на сторону зла, демонстрируя мне утопающие в нежном сиропе овощи.

Меня трясло от злости, но я знала, как их победить: уж кино-каналы никак не могли меня подвести. Щёлк! «Голодные игры»! Ну, за что?…

— А у меня здесь супчик, — пропела бабуля, появляясь из кухни.

— И ты туда же, — застонала я, выключая телевизор и падая на подушки.