Читаем С мандатом губкома онлайн бесплатно

Сава Зорин — выпускник учительских курсов — лежал на голой койке в общежитии, уныло смотрел в потолок, совершенно не представляя, на что жить дальше. На курсах им рассказывали, как надо учить людей грамоте, но ни словом не обмолвились, как быть сытым в это голодное и тяжелое время.

Вчера выдали им учительские удостоверения, торжественно поздравили с окончанием курсов и уже в конце менее торжественно сообщили, что с нынешнего дня они сняты со всех видов довольствия.

— Вот те на! — воскликнул кто-то из выпускников. — А как же жить?

— Само-сто-я-тельно, — с расстановкой произнес заведующий курсами и поднял вверх желтый, прокуренный палец.

Чуть свет в общежитие явился завхоз дядя Яша и вытряхнул новоиспеченных учителей из постелей, дабы не успели они проесть на барахолке казенное имущество. Дядя Яша был убежден, что перед голодом не устоит никто, даже учителя. И посему решил спасать одеяла и матрасы, пока не поздно.

Все разбрелись по городу в поисках какой-либо работы или хотя бы обеда. До своего — учительского — заработка надо еще дожить. Был май, а учителя могут потребоваться не ранее сентября.

Дружок Зорина — Гриня Кашин — убежал, велев Саве ждать его и клятвенно заверив, что без хлеба не воротится.

Ах, хлеб, хлеб! Какой-то он был настоящий? Сава давно забыл. Одно помнил: вкусный.

С улицы через открытую форточку вместе с майским ветерком врывался малиновый звон колоколов — церковь отмечала Николин день. Звон этот напомнил Саве беззаботное, сытое детство. И хотя Саве было восемнадцать, детство виделось ему в далекой-далекой дали и мнилось, что это детство вовсе и не его, а какого-то другого мальчишки: теплые мягкие руки матери, добрый и низкий голос отца...

Нет, нет, прочь эти воспоминания! Никакого отца не должно быть!

Сава до сих пор забыть не может, как било и лихорадило его на январском комсомольском собрании. И не от холода-мороза, а от волнения и безотчетного страха.

Собрание шумело и бурлило, решая Савину судьбу: быть или не быть ему в комсомоле?

— Гнать поповского выкормыша! — кричали одни.

— Долой помазанника божьего! — вторили другие.

И ни одного голоса за бедного Саву. Ни одного!

Убитый свалившейся на него бедой, стоял Сава Зорин на всеобщем обозрении, затравленно озирая с шаткой сцены своих сокурсников и не узнавая их, столько было в глазах всех ненависти и презрения к нему, поповскому сыну.

Председательствующему на собрании можно было и не ставить на голосование «Кто за исключение?», и без этого видно единодушие. Выкрик Грини Кашина в счет не шел. Известно: Гриня — дружок Зорина.

Но председатель решил соблюсти все формальности. Встав, он поднял руку, требуя тишины. И когда зал относительно успокоился, он спросил:

— Может, кто еще желает высказаться? Нет?

— Позвольте мне, — скрипнув кожанкой, поднялся из-за стола почетный гость собрания, старый большевик, комиссар роты ЧОН Лагутин.

— Пожалуйста, — с готовностью ответил председатель, не скрывая своего недоумения: вопрос-то яснее ясного.

Лагутин не спеша вышел из-за стола, приблизился к краю сцены и встал недалеко от Савы Зорина.

— Поднимите руку те, кто сам выбирал себе родителей...

В зале удивленно молчали.

— Ну, вот видите, ни одного, — продолжал Лагутин. — Так при чем же Зорин, что отец у него поп? А? В чем вина здесь вашего товарища? Может, он ест серебряной ложкой? Или спит на пуховиках? А что касается помазанника божьего, товарищи будущие учителя, то так именовали себя цари, без которых мы уже вот пять лет живем. Так что товарищу кличку царскую незачем клеить. — Лагутин смотрел сердито на притихший зал, бросая с упреком: — Не вместе ли с вами Зорин ходил по тревоге выгружать баржи с лесом? Голодал? Холодал? А вы его р-раз, и вон! Какие ж вы после этого, к черту, товарищи?

— А чего он скрывал? — крикнул кто-то из задних рядов.

— Скрывал? — спросил Лагутин и обернулся к Зорину. — Ты скрывал?

Сава опустил низко голову. Гасла последняя искра надежды, вспыхнувшая было у него с выступлением товарища Лагутина.

— Ты скрывал? — переспросил Лагутин. — Зачем?

Сава едва разлепил пересохшие, дрожащие губы:

— Стыдно было... Зазорно...

— И-эх, — крякнул Лагутин. — Понять можно, но оправдать нет.

Он повернулся опять к собранию.

— Предлагаю за такое дело комсомольцу Зорину — строгий выговор.

— Это за обман-то? — подали голос из зала.

— Нет, за стыдливость, — пошутил Лагутин.

Все оживились, кто-то крикнул весело:

— А может, он тайком и в бога верит?..

Уловив перемену в настроении собрания, Сава поднял голову. Видны были улыбки. А кричавший попался дотошный, не отставал:

— Чего молчишь? Веришь?

Сава мотнул головой, но от волнения так неопределенно, что из зала тут же съязвили:

— Факт, верит. Даже не запирается.

— Да не верю же, — подтвердил Сава чуть слышным голосом.

— Врешь.

— Ей-богу, не верю, — сказал он громче.

Зал грохнул от хохота...

Все это вспомнил Сава, лежа на голых досках в общежитии в ожидании друга своего Грини Кашина. Звон колоколов подтолкнул к тому. Ишь, разбомкались: бом-бам, кукиш вам! Сава пытался вызвать в душе презрение и ненависть к этому звону и не мог: слишком много дорогого будил этот звон в сердце его.

Сразу после того достопамятного собрания, где влепили Саве строгача, он полностью прекратил всякие отношения с родным домом. Мать присылала письма, беспокоилась о Савином здоровье, умоляла ответить, но он молчал. А раз додумался просить Гриню написать домой — мол, ваш сын Савелий пал смертью героя в бою за Советскую власть. Выслушав его, Гриня постукал пальцем по лбу:

— У тебя что? Не все дома?

— А чего?

— Ты ж эдак родную мать в могилу уложишь, дурила!

Укладывать мать в могилу Сава не хотел, но и получать письма, смоченные ее слезами, было ему неприятно и больно.

А весной в канун пасхи явился к ним в комнату невысокий, бородатый мужичок с мешком и спросил:

— Мне ба Савелия Григорьевича Зорина повидать.

— Сава, тебя! — позвали от дверей.

Сава, отложив книгу, вышел из-за кроватей. Мужик, узнав его, поклонился.

— К твоей милости, Савелий Григорьевич, эвот гостинца от батюшки твова привез. — И протянул мешок.

Сава побледнел, замахал рукой, стал бурчать, заикаясь:

— Н-никаких гостинцев... Вот еще... Отвези обратно попу и чтоб...

Мужик обалдело смотрел на Саву, переглядывался с товарищами его, ища поддержки.

— Дык как же... да ить отец родной послали... да здесь же харч.

— Вот и катись отсюда! — кричал Сава, хотя при слове «харч» у него едва сознание не помутилось. Но сейчас он готов был скорее сдохнуть от голода, чем взять что-то из поповских гостинцев.

Правда, друг его Гриня решил все иначе.

— Харч, говоришь? — спросил он мужика. — Это годится. — И забрал мешок.

Но на Саву накатило, он закричал уже на друга:

— Верни сейчас же ему мешок! Слышишь? Верни эту гадость.

— Как бы не так, — отвечал Гриня, бросая мешок на койку. — Если ты сыт, ори, сколь влезет. А мы умнем все это за милую душу. Верно, ребята?

— Верно, Гриня!

Сава пробовал вырвать ненавистный мешок и кинуть его мужику, но товарищи не дали даже прикоснуться к мешку и выставили Саву за дверь.

Вскоре в коридор выскочил и мужичонка. Сава хотел наговорить ему неприятных слов, но тот сам начал первым:

— Зря ты эдак-то, Савелий Григорьевич. Зря. Ежели с батюшкой нелады, так харч-то при чем? Ныне за этот мешок миллионов сто б дали, а ты...

Сава схватил мужика за плечи, заговорил жарко:

— Слушай, Арефий, передай ты отцу, чтоб он оставил меня в покое. Не надо мне от него ничего. Слышишь? Не на-до.

— А матушка?

— Что матушка?

— Как же ей-то быть? Чай, она рожала тебя, поила, кормила, холила. Грех ведь!

На это Сава не знал, что ответить. Мать ему было жалко, очень жалко, но он даже себе не хотел в этом признаться.

— Мать-то, слышь, — продолжал Арефий, — в город собирается.

— Этого не хватало! Зачем?

— Так от тебя ни слуху, ни духу. Сколь ни пишет, все как в воду.

Мысль о том, что его мать-попадья может и впрямь явиться на курсы, испугала Саву.

— Слышь, Арефий, передай ей — напишу я, напишу ей.

— Пиши, — просто сказал мужик. — Пиши. Я обожду.

— Как? Сейчас?

— А чего откладывать? Почта-то ноне, знаешь...

Сава кинулся в спальню за бумагой и карандашом. Едва открыл дверь, в нос ударил удивительный запах домашнего сала с чесноком. Все содержимое мешка было вывалено на одну из коек, и Гриня Кашин на правах хозяина торжественно делил на всех сало и хлеб. Ребята, окружив койку, голодными глазами следили за действиями Грини, ожидая команды: «Брать!»

— Сюда давай, сюда, — позвал Саву Гриня, пересчитывая ножом кусочки сала. — Тебе отвалим царский кус.

Сава молча направился к своей койке, стараясь не смотреть в сторону пиршества, но от запаха сала кружилась голова. Он достал из книжки листок оберточной бумаги, взял карандаш. Проходя мимо товарищей, деливших его посылку, не удержался, сказал с укоризной:

— Эх вы, на поповское заритесь!

— Дурак, — хохотнул Гриня. — Забыл политграмоту. Мы экспроприируем экспроприируемое. Верно, ребята?

Написав матери записку из нескольких слов, Сава даже привета отцу не передал, как будто его и не было. Потом он пошел провожать земляка, чтобы только не видеть, как братва поедает поповские гостинцы. Им что? Им можно. А вот как ему быть? Попробуй съешь, найдутся умники — опять припомнят попа-отца, который в голодный год подкармливает сынка-комсомольца. Разве такой достоин быть в комсомоле? Факт — нет.

Сава был убежден в этом и благодарил судьбу, что тогда зимой ему, в сущности, простили его «подлое» происхождение. Если бы не комиссар Лагутин, так вылетел бы Сава и из комсомола и с курсов учительских. А это было для него равносильно смерти.

До позднего вечера бродил Сава по городу. Лепешка, купленная им за миллион у спекулянтки, голод не утолила, а распалила того более. Возвратился он в общежитие в темноте. Ребята уже спали. Он осторожно пробрался к своей койке, тихонько разделся и лег. И тут он почувствовал, что подушка под головой бугрится.

Сава сунул под подушку руку и наткнулся на большой кус хлеба с салом. Открытие это и испугало и разозлило его.

«Врешь, не купишь», — прошептал зло Сава, приподнялся и хотел запустить хлеб в темноту. И уже руку отвел для броска, но вдруг понял, что все спят, что никому нет дела до его переживаний. Не успел он так подумать, как рука предательски поднесла хлеб ко рту, и Сава вонзил в него голодные зубы.

Ему было стыдно своей слабости, но он ничего не мог поделать. Тогда он накрылся с головой одеялом и жадно ел свою порцию, слизывая с губ катившиеся слезы...

...Постыдные воспоминания Савы прервал Гриня Кашин.

— Даешь хлеб и работу! — влетел он с воплем в спальню, размахивая черной, как подошва, лепешкой.

Начальник губернского статбюро был худ и тонок. Ситцевая черная рубашка-косоворотка перехвачена в поясе узким кавказским ремешком.

Прежде чем начать разговор, он долго и испытующе рассматривал вошедших.

— Садитесь, — наконец разрешил он, кивнув на стулья у стены. — Вы, конечно, по объявлению.

— Да, конечно, — подтвердил поспешно Кашин. — Прочитали и вот.

— Т-так, — насупился начальник и забарабанил тонкими пальцами по столу. — Так-так.

— Неужели опоздали? — встревожился Гриня.

— Почему? Нет. Вы комсомольцы?

— Да, да.

— Образование?

— Учительские курсы.

Саве показалось, что на лице начальника мелькнула тень удовольствия. Еще бы, такое образование на улице не валяется! Зорин и Кашин с нескрываемой гордостью положили на стол свои учительские удостоверения.

Начальник внимательно прочел оба, ударил карандашом по настольному колокольчику. Вошла секретарша. Он приказал:

— Заготовьте мандаты на этих товарищей.

Секретарша вышла, прихватив удостоверения, а начальник, взяв в руки карандаш, стал говорить, пристукивая им по столу после каждой фразы:

— Итак. Вы едете в Калмыково уполномоченными губстатбюро по десятипроцентной переписи населения. Запомните, перепись — это наиважнейшее дело государственного значения. Будете иметь мандаты губкома. Советская власть на местах будет вам оказывать в том всяческое содействие, это мы оговариваем в ваших мандатах. Кроме денежного довольствия, вы получите на складе спички, сахарин, кукурузную крупу и галеты. Вот вам инструкции, вот вопросники, вот бумага. — Начальник кивнул в угол на пачки бумаги, пристукнул опять карандашом. — Вопросы?

— Есть! — поднял было по привычке руку Гриня. — А как с оружием?

— С каким оружием? — вскинул удивленно брови начальник.

И по его удивлению Гриня понял, что задал неуместный вопрос.

— Ну, хотя бы наганы, — вздохнул он безнадежно.

Начальник статбюро нахмурился и, казалось, стал еще тоньше.

— Вас посылаем не стрелять в людей, а переписывать их, — отчеканил он и повторил раздельно: — Пе-ре-пи-сы-вать. Забыли, фронт уже давно как ликвидирован. В деревнях одни старики да бабы. С ними, что ли, воевать?

— Так банды ж, — возразил слабо Кашин.

— Банды? — переспросил начальник таким тоном, словно речь шла о каких-то клопах. — Банды — явление временное. И потом, до Калмыкова вы следуете под защитой роты ЧОН, сопровождающей товары и имеющей, кстати, главную задачу — уничтожение банд. Так что вы будете как у Христа за пазухой.

— Ну, если у Христа за пазухой, — промямлил разочарованно Кашин.

А вообще-то было жаль. Раз их посылали уполномоченными, Гриня уже видел себя и друга героями в кожанках, с наганом на боку.

Но мечты разбились о жестокую действительность: наганы не полагались, кожанки — тоже.

— Вот, получите требование на продукты, — подмахнул начальник какую-то бумажку и подал Грине. — Здесь крупа кукурузная, галеты, сахарин. Это вам на два месяца. На это же время получите денежное довольствие по сто миллионов. — Начальник поднялся из-за стола, пожал худыми плечами. — Что можем, товарищи, сами понимаете.

Тут раздался телефонный звонок, начальник снял трубку.

— Статбюро слушает... Да, это я... Здравствуйте... Есть у меня сейчас два товарища... Командирую их в Калмыковский уезд...

Начальник долго слушал, кивая головой и только поддакивая: «Так... так... так».

— Хорошо, — сказал наконец он. — Я не возражаю, но в таком случае предоставьте им хоть лошадь. Лагутина догнать. Проездные и суточные мы выплачиваем... Да, да, конечно.

Начальник положил трубку на высокие рожки, дал отбой, крутнув ручку, и сказал:

— Это звонили из банка. Вам повезло, товарищи. Захватите их деньги, зато до Старокумска на лошади отвезут вас. Шик!

— Какие деньги? — удивился Гриня.

— Двухмесячная зарплата калмыковским совслужащим.

— Но ведь у нас же своих бумаг будет много, — кивнул Гриня на груду пачек.

— Что я поделаю, товарищи? — развел руками начальник. — Постановление губисполкома: все едущие в уезды берут в нагрузку поручения любых губернских организаций. Почта-то, сами знаете, как работает.

— Ну вот, почта бандитов боится, а нам можно, значит, — сказал Гриня.

Сава полюбопытствовал:

— А про какого Лагутина вы с ними говорили!

— Да который чоновцами командует.

— Так там товарищ Лагутин! — обрадовался Сава. — Это здорово!