Читаем С думой о Родине онлайн бесплатно

В начале июня сорок второго года 183-я стрелковая дивизия, комиссаром которой я был, вела в составе 29-й армии напряженные, не совсем удачные наступательные бои севернее Ржева, на левом крыле Калининского фронта. Противник оказывал упорное сопротивление, у нас не хватало боеприпасов для подавления его артиллерии и минометов. Правда, по сравнению с зимними боями мы стали получать больше снарядов и мин. Но и при этом «больше» приходилось по-прежнему держать на строгом учете каждый снаряд к пушкам и гаубицам. Командир артиллерийского полка не имел права без разрешения командира дивизии выпустить, скажем, лишний 122-миллиметровый снаряд, если не было непосредственной угрозы орудию.

Мы овладели первой позицией противника, освободили деревню Дешевку. Но дальше продвинуться не могли, более того — пришлось оставить деревню: гитлеровцы подбросили резервы, а у нас их не оказалось.

Дивизия перешла к обороне.

И все же в этих боях наши командиры и бойцы показали возросшее мастерство. Захваченная у противника во время боев за Дешевку господствовавшая над местностью высота значительно улучшила наши позиции. Все полки в полосе дивизии прочно закреплялись на отвоеванном рубеже.

Рано утром 11 июня я выехал в 227-й стрелковый полк, занимавший очень важный участок. Сюда выходила кратчайшая полевая дорога из Калинина, через которую шло наше обеспечение, и мы с командиром дивизии особенно следили за тем, чтобы здесь создана была действительно непреодолимая для противника оборона. До этого я уже побывал на участке 285-го стрелкового полка, где оборона тоже полным ходом совершенствовалась, так что имел возможность сравнить усилия обоих полков. Мне надо было также побеседовать с командирами и бойцами полка, чтобы содержательнее подготовить доклад об итогах первого года войны, с которым я должен был выступить перед агитаторами дивизии. План доклада мы обсудили накануне с начальником политотдела старшим батальонным комиссаром Григорием Григорьевичем Толкуновым. В основу доклада будут положены требования приказов Народного комиссара обороны СССР № 55 от 23 февраля и № 130 от 1 мая 1942 года. Их надо было конкретизировать применительно к задачам, стоявшим перед частями дивизии.

Меня встретил комиссар 227-го полка старший батальонный комиссар Александр Васильевич Юртаев. По его загорелому лицу с потрескавшимися от ветра губами можно было заключить, будто он прибыл в калининские лесные районы из жарких южных степей. Очень подвижный, даже с излишне горячим темпераментом, Юртаев был деятельным и авторитетным политработником, дни и ночи находился вместе с бойцами в траншеях и окопах.

При встрече мне бросился в глаза несколько неряшливый вид комиссара — загрязнившееся обмундирование, небритый подбородок. Заметив мой неодобрительный взгляд, Юртаев попытался оправдаться:

— Закрепляемся, оборудуем блиндажи, укрытия… Грязновато было.

Однако, улучив момент, когда мы оказались вдвоем, я все же напомнил Юртаеву, что в любых условиях комиссар и во внешнем облике должен служить примером для воинов. До сих пор помню, как сквозь загар на лице молодого политработника проступила краска смущения… Уверен, что больше никому уже не понадобилось делать ему таких замечаний. Да и сам я сразу же постарался снять возникшую неловкость, похвалить состояние участка полка.

Действительно, за трое суток, что я здесь не был, бойцы и командиры сделали многое. Дооборудованы окопы, укрытия для бойцов и боеприпасов, подступы к позиции заминированы… Я и для себя заметил, и Юртаеву сказал, что видна большая их с командиром организаторская работа. Вот короткая запись в сохранившемся от тех дней маленьком блокноте: «Научились… сооружают быстро и надежно. Бойцы понимают, что для создания прочной обороны не надо жалеть сил».

Должно быть, эта заметка тоже предназначалась для моего доклада перед агитаторами как немаловажный урок минувшего года.

День разгорался жарким. После нескольких суток проливных дождей и довольно прохладной погоды как-то не верилось, что наступило настоящее русское лето — чудесная пора расцвета окружающей природы.

На бруствере одного из окопов на левом фланге обороны полка я издали заметил ветку белоснежной сирени. Это было так необычно, неожиданно, к тому же мгновенно воскресило в моей памяти солнечное воскресенье 15 июня 1941 года — последний мирный выходной день.

… Тогда я, выпускник Военно-политической академии имени В. И. Ленина, решил на несколько часов прервать подготовку к государственным экзаменам и погулять на свежем воздухе. Вместе с женой и трехлетней дочкой мы ранним утром вышли на Пироговскую улицу и сразу обратили внимание на щедро распустившуюся сирень, наполнившую все вокруг тонким ароматом.

Тем же благоуханием встретил нас и Парк культуры и отдыха имени Горького, в котором мы намеревались провести эти часы. По-праздничному играл духовой оркестр, на эстрадах выступали артисты, на игровых площадках резвились дети. Ничто, казалось, не предвещало близкой беды.

В следующее воскресенье, когда по радио мы услышали слова правительственного сообщения о нападении фашистской Германии, все выглядело уже по-другому. Торопясь из дома в академию, я уже не замечал ни солнечных лучей, ни цветов. Но сирень так навсегда и осталась для меня символом резкого перехода от мирной жизни к военной.

Вернувшись к действительности, я прошел к заинтересовавшему меня окопу и встретил здесь знакомого пулеметчика ефрейтора Андрея Леженина. Это у него на суглинистом бруствере лежала с поникшими уже от жаркого солнца листьями большая ветка белой сирени. А рядом с нею в углублении стоял замаскированный и готовый к бою пулемет.

Я и раньше встречался с Лежениным, знал, что он родом из Орловской области, до войны жил и работал в колхозе. Там, на оккупированной гитлеровцами земле, осталась его семья. Довольно общительный, ефрейтор на этот раз показался мне каким-то сникшим.

— Почему такой грустный вид, что-нибудь случилось?

— Нет, товарищ полковой комиссар. Просто задумался, — ответил пулеметчик. — Сегодня друзья из боевого охранения принесли ветку сирени. Как глянул на нее — вспомнил свой родной дом, большой куст сирени под окном. Наверное, он сейчас в полном расцвете, если его вместе с домом фашисты не уничтожили. Раньше, как сирень зацветала, начинался у нас сенокос, веселая и трудная пора. Видите, сколько здесь кругом сочной травы зазря пропадает — косить некому, да и опасно… Скоро год как воюем, а конца войны пока не видно…

Я внимательно слушал пулеметчика, не перебивал его. Мне, сыну украинского хлебороба, были понятны думы и переживания Леженина — русского крестьянина, оторванного от земли и взявшего в руки оружие для защиты Родины. Нет сейчас для него важнее и священнее дела, как неустанно бить врага, гнать его назад.

— А обо всем этом, — продолжал пулеметчик, — про себя думаю, чтобы немного отвлечься от невеселых мыслей после неудачного боя за деревню Дешевку. Не такая, оказывается, она дешевая. Отбили ее, а теперь вот в ней снова гитлеровцы… Сил у полка не хватило удержать. Вы, наверное, видели по пути свежую братскую могилу. Там мои однополчане лежат. Но и враг дорого заплатил за эту деревню, больше, чем мы. Едва ли они там радуются… А дальше фашистам не пройти — оборона у нас, сами видите, прочная… Придет время — наступать будем. Правильно я думаю, товарищ комиссар?

— А какие выводы делает для себя ефрейтор Леженин из всего года войны? — ответил я вопросом на вопрос.

— Конечно, товарищ комиссар, мы уже не те, что были год тому назад, воевать стали лучше, больше злости к врагу. Думаю, дай нам больше боеприпасов, поддержи танками, артиллерией — уже сейчас мы могли бы гнать этих гадов…

— Вы правильно, хорошо говорите, товарищ Леженин, — подтвердил я мысли собеседника. — Действительно, мы не те, что были в начале войны, но пока и не те, чтобы сразу нацеливаться на полный разгром врага. Впереди у нас еще много будет тяжелых боев. А наступать будем!

— Да, товарищ комиссар, и я так думаю.

Бросив взгляд на ветку сирени, я пожелал пулеметчику успехов и продолжил обход позиции полка.

Только во второй половине дня я выехал на КП дивизии. Солнце нещадно припекало. Выносливый конь, на котором я совершал тогда поездки в полки, покрылся потом. Поэтому, добравшись до ближайшей лесной опушки, я соскочил с седла. Надо было дать отдых коню да и самому несколько освежиться в тени на сочной лесной траве.

А мысли опять возвращались к минувшему году войны, в памяти вставала череда суровых событий, участником которых мне довелось быть.

Комиссаром 183-й дивизии я был назначен в октябре сорок первого года, перед Калининской оборонительной операцией. До этого дивизия вела бои в Латвии, а затем на оборонительных рубежах в районе реки Великой и Пушкинских Гор. Тяжелые это были бои! Я их знаю не по рассказам, потому что свою фронтовую жизнь начал в июле 1941 года здесь же, на Пушкинских Горах, начальником политотдела другой, 181-й стрелковой дивизии. Под натиском превосходящих сил врага мы с горечью оставляли тогда священные для всех советских людей места, связанные с жизнью и творчеством великого поэта.

Более полугода — с конца сентября по вторую половину апреля — продолжалась Московская битва. И все эти месяцы 183-я дивизия находилась в боях, оборонительных и наступательных, — сначала в составе оперативной группы войск генерала Н. Ф. Ватутина, а затем до конца контрнаступления под Москвой в составе 29-й и некоторое время 39-й армий Калининского фронта.

Навсегда остались в памяти напряженные бои зимы 1941/42 года, принесшие нам первые победы.

39-я армия, на направлении главного удара которой действовала наша дивизия, перешла в наступление 22 декабря. На нее возлагалась важная задача: прорвать оборону противника западнее города Старица, форсировать Волгу и во взаимодействии с другими объединениями освободить город Ржев.

Наступление началось успешно. Войска армии прорвали мощную оборону противника, форсировали Волгу, к 7 января перерезали железную дорогу на участке Ржев — Оленино, овладев крупной станцией Мончалово, десятками других населенных пунктов западнее Ржева. Западнее Ржева… С этими местами Верхней Волги военная судьба, как оказалось, соединила меня надолго — более чем на год. Здесь пришлось пережить и отчаянно тяжелые дни, на которые, к слову сказать, война была щедра, и скупые радости побед над еще сильным, далеко не сломленным противником.

После выхода в район Мончалова наша дивизия, к этому времени снова перешедшая в состав 29-й армии, получила задачу наступать на Ржев в непривычном направлении — с запада на восток.

Действовать приходилось в условиях многоснежной зимы. Враг хотя и отступал, но оказывал ожесточенное и упорное сопротивление на каждом рубеже. Основная масса немецких солдат все еще верила своим командирам и геббельсовской пропаганде, что неудачи гитлеровских войск под Москвой временны и вызваны якобы только условиями русской зимы. Нам, советским командирам и политработникам, каждый бой требовалось готовить тщательно, неустанно укреплять наступательный порыв воинов.

Весь день 7 января я провел в 285-м стрелковом полку — беседовал о предстоящем наступлении с командирами и политработниками, партийным активом, встречался с бойцами. Настроение у воинов было бодрое — они горели желанием идти вперед, истреблять фашистских захватчиков. Радовался я и тому, что на них была добротная одежда, теплая обувь, что в достатке имелось продовольствие… Какие же героические усилия сделал под руководством партии советский народ, чтобы в невероятно трудной обстановке снабдить Красную Армию всем необходимым для борьбы с захватчиками!

Когда уже стемнело, я возвратился на командный пункт дивизии в деревне Ерзово. Еще по дороге мне сообщили, что в избе, в которой я размещался, находятся писатели. Действительно, открыв дверь, я увидел двух человек, занятых оживленным разговором.

В бригадном комиссаре я узнал Александра Фадеева, которого несколько раз видел и слушал в Москве во время учебы в Военно-политической академии. Я читал его книги «Разгром», «Последний из Удэге», знал, что он возглавляет Союз писателей, следил за его выступлениями в печати. Майора с усами видеть до этой встречи мне не приходилось. И только когда он назвал свою фамилию, я вспомнил довольно часто появлявшиеся в то время корреспонденции в газете «Правда» за подписью Б. Полевого. Борис Николаевич являлся постоянным корреспондентом «Правды» по нашему Калининскому фронту.

От неожиданной встречи с литераторами я на какой-то миг почувствовал себя неловко, стушевался. И это, вероятно, сразу заметил Фадеев — тонкий знаток психологии человеческой души, общительный и внимательный человек.

— Вы извините нас с товарищем Полевым, — улыбаясь, сказал Александр Александрович, — что приехали в вашу дивизию без предупреждения да к тому же заняли без спросу вашу избу. Очень рады познакомиться… Пока вас не было, мы приготовили горячий чай. Гости будут угощать хозяина. Кстати сказать, и с хозяйкой дома поговорили.

— Не только поговорили, но кое-что интересное узнали от нее о пребывании немцев в деревне, — вступил в разговор Полевой, — особенно занятно рассказывала хозяйка, как немцы рождественские праздники отмечали… Мы с Александром Александровичем хохотали до слез — так сочно характеризовала она гитлеровских вояк — жестоких и в то же время трусливых… Но ее рассказы, конечно, не для печати.

От хозяйки дома, пожилой тверской крестьянки, по-русски острой на язык, я и сам слышал едкие слова в адрес гитлеровцев. Привести их в печати действительно было невозможно.

Не прошло и полчаса, а мы вели беседу как старые знакомые. В мое отсутствие Фадеев и Полевой уже побывали в штабе и политотделе, ознакомились с обстановкой и ходом боевых действий в полосе дивизии, знали о наших трудностях.

Откровенно говоря, я позавидовал писателям, их умению быстро вступать в деловой разговор, подмечать главное в событиях и в то же время не упускать мелочей, за которыми скрывались важные вопросы и человеческие судьбы…

Фадеев попросил меня рассказать о своих впечатлениях и людях 285-го полка, поинтересовался двумя комбатами — однофамильцами капитанами Ивановыми, о которых ему уже кто-то рассказал.

Но еще более Фадеев оживился, когда я сообщил ему, что в этом полку кроме уроженца Ленинградской области командира 1-го стрелкового батальона Николая Васильевича Иванова и командира 2-го батальона Евгения Константиновича Иванова, родом из Казахстана, были еще командир роты лейтенант Иванов, командир взвода Иванов, два красноармейца Иванова — разведчик и сапер.