Читаем Рыжинка онлайн бесплатно

В таверне было шумно, людно и дымно, когда внутрь зашёл Теновор, едва не стукнувшись головой о притолоку. К нему тут же подскочила девчонка, встречающая гостей; миловидность лица портили лишь рытвинки на щеках — следы былой оспы. Теновор наказал ей проследить, чтобы его коню не забыли дать овса, и спросил о свободных комнатах. Оказалось, что свободных нет, но пара-тройка монет помогли девочке вспомнить о каморке под самой крышей на третьем этаже, в которой, при желании, можно переночевать.

— Глядите-ка, кто к нам пожаловал! — раздался зычный пьяный голос откуда-то из-за угла, и Теновор увидел Давона, своего давнишнего друга, ужинающего в компании незнакомцев за столом у окна. — Поди к нам, бродяга ты эдакий!..

Теновор вручил девочке свою поклажу — всего пару полупустых сумок, и прибавил:

— Отнеси в эту свою каморку под крышей. Воровать там нечего, но…

Не успел он закончить, как его обхватили руки Давона, сильные, как тиски.

— А ты тута какими судьбами-то?

— Да так, мимо проезжаю.

Теновор невольно улыбнулся старому другу.

— В столицу, стал-быть?

— В столицу.

Давон тоже улыбнулся, обнажая желтоватые зубы под такими же жёлтыми усами, в которых застряли кусочки овощей.

Больше всего Теновор любил в Давоне то, что у него не в привычке было задавать лишних вопросов.

— Ага, во оно как, значит. Ну, пойдём к нам, жратву только подали.

— Мне расплатиться надо бы за комнату…

Давон мягко, но решительно похлопал его по плечу, подталкивая в сторону стола у окна.

— Потом, потом, всё потом. Хозяин таверны человек понимающий, к тому ж мой должник. Идём, познакомлю со своими хлопцами.

За столом сидели двое с клочковатыми бородами: один был лыс полностью, второй только начинал лысеть. Оба были уже довольно пьяны. Напротив них сидел…

— Это Адам, — указал Давон на лысого, — а это — Хьюго.

Оба протянули Теновору руки, и он по очереди пожал их и вежливо кивнул. Впрочем, вся эта вежливость явно предназначалась не им, ибо Теновор во все глаза смотрел на третьего из компании — светловолосого тонкого эльфа с серыми, как сталь, глазами.

— А это — сир Феррен из Западных Королевств.

«Сир, — подумал Теновор, пожимая ему руку, — значит, человек».

— Вы похожи на…

— Женщину? — ухмыльнулся Феррен.

— Эльфа.

Феррен убрал волосы с лица, демонстрируя округлые, абсолютно человеческие уши. Теновор успел заметить, что его ногти выкрашены в чёрный цвет.

— Да на бабу, на бабу он похож! — хохотнул Давон. — Погляди, как на него девки-то заглядываются! — махнул он рукой в сторону кучки хихикающих служанок. — И чегой они в тебе нашли?

— Явно не перепачканные в соусе усы, — хмыкнул Феррен.

Давон выудил из кармана платок сомнительной чистоты и небрежно протёр им лицо, что, впрочем, едва ли помогло.

— Ну, оскорбил так оскорбил!

Теновор сел рядом с Ферреном, поблизости умостился Давон, так как Адам и Хьюго сами еле помещались на своей скамье. К ним подошла одна из служанок и, недвусмысленно поглядывая на Феррена, спросила, что Теновор изволит заказать.

Теновор заказал пива, разом осушил принесённую через минуту кружку, попросил ещё, а девица всё смотрела на Феррена, лениво вертевшего в руках с накрашенными ногтями простенький кубок с вином.

«Ежели не эльф, — решил про себя Теновор, — то полукровка, которой повезло с ушами».

Ещё лет двести назад, как говорили историки, встреча с полуэльфом не была чем-то из ряда вон выходящим, но с тех пор много воды утекло; мир изменился, и союзы эльфов и людей встречались всё реже и реже.

Он не стал интересоваться, чем занимаются сопровождающие Давона, но выглядели все трое не просто «торговцами да простыми парнями», как они представились Теновору. Крепко сбитые Хьюго и Адам словно вышли из материнской утробы, держа в руках по секире, а одежда тонкого и худого Феррена казалась словно специально сшитой так, чтобы его принимали за кого угодно, но не за воина. Быть может, кого это и могло сбить с толку, но только не Теновора.

Когда неловкость между малознакомыми людьми потонула в море алкоголя, и все мало-помалу пьянели (кроме Теновора, которого алкоголь с недавних пор не брал), когда новости были перемолоты вдоль и поперёк, явился нетрезвый бард и начал бренчать на лютне вышибающую из девичьих глаз слёзы балладу о русалке, спасшей и полюбившей принца, и отдавшей свой прекрасный голос в обмен на человеческие ноги.

Давон во время песни становился всё мрачнее и мрачнее, но Теновор списал это на алкоголь: его давешний друг порою становился зверем после нескольких пинт.

Адам уже посапывал рядом с тарелкой, когда бард закончил строками о том, как принц предпочёл другую — морскую ведьму, забравшую голос русалки, и до конца жизни оставался в неведении, кто его на самом деле спас от неминуемой гибели в морской пучине. А русалка от горя и неразделённой любви вернулась в море и стала пеною морской.

— Хрень, — буркнул Давон, вытирая ладонью пивную пену с усов. — Ох уж мне эти певуны треклятые, вечно всё переврут…

— О чём это ты?

— Да о песне этого вруна, — кивнул Давон в сторону барда, который как раз в этот момент грохнулся с импровизированного помоста и провозгласил: «Во имя короля нашего Эрика и королевы Марибеллы, неси ещё вина, хозяин!..»

— А чегой не так с песнею-то? — не понял Хьюго, тупо пялясь перед собой. — Песня как песня, это… яркий пример искусства, как его, поэтического…

Но Давон стоял на своём:

— Хрень! Полная.

— А ты что, знаешь, как там на самом деле всё было? — в шутку поинтересовался Теновор, но, к его удивлению, Давон угрюмо кивнул.

— Знаю.

— И откуда же? — спросил Феррен. — Балладу менестрелям, небось, самолично надиктовал?

— Шутник, да? — огрызнулся Давон. — Был там я! В этой деревушке, где принца того выловили.

— Да ну?

— Ну да. И всё было совсем не так.

— Своими глазами видел?

— Деревенские рассказали.

Феррен засмеялся.

— Они тебе скажут, что ежи летают, а коровы в латы облачились и пошли в авангарде короля, и ты поверишь?

Давон издал что-то похожее на презрительное фырканье.

— Ну и что там на самом деле было? Что с русалкой, с принцем? — спросил Теновор.

— Да не было никаких русалок, — махнул рукой Давон. — И ведьм. Обычные, как и всюду, девки. Русалки, ведьмы… Кхех! Как будто это надо на край света пойти, шоб найти бабу с характером как у ведьмы иль с русальими мечтами…

— Не знаю, что тебя удивляет, — задумчиво протянул Феррен. — Барды не поют о правде. Это прекрасно… прекрасно и неимоверно подло с их стороны. Они сочиняют сказки, в которые хочется верить долгими зимними вечерами, когда за окном бушует вьюга и завывают волки, жаждущие добраться до наших шей.

— Отлично сказано.

Феррен отсалютовал Теновору пустым кубком.

— Прежде чем вы ударитесь в эту, как там, мать её, филусофию, — проскрежетал Хьюго, набивая рот остатками курятины, — скажи, Давон, раз уж начал, что тогда приключилось с королевичем, ежели баллада брешет.

Давон пожал плечами, небрежно, как будто вовсе не хотел рассказывать (хотя Теновор видел, что это не так), залпом допил своё пиво, пододвинул к себе тарелку с овощами и начал:

— Во как оно было. Я в городе там остановился, а до деревни рукой подать было, ну я и решил проехаться, чегой уж там… День пути… А эта баллада у деревенских что-то вроде достопримечательности. Они даже памятник заказали в городе, скинулись, денег-то это много стоит! Поставили его в центре — дева, глядящая в сторону моря, с развевающимися волосами. Красиво. Тебе бы, Феррен, понравилось. Ну, я и спросил, что это за фигня и для кого. А они и говорят…

Он прожевал овощи, хрустя листьями салата.

— Значит, сестрицы в деревне жили две, в доме у берега моря самого, одна помладше, другая постарше. Братьев ихних да батьку король тамошний на войну призвал, а мамка-то давно уж под тремя вершками земли лежала. Черноволосо семейство было, черноглазо, окромя младшой; та уродилась рыжей, что борода гномья аль…

— Эк ты метафуру подобрал, — гоготнул Хьюго.

— Щас я тебе твою «метафуру» в зад затолкаю, заткнись и слушай. Так, значит, о чём я там… Ага, у младшой волосёнки были рыжие, а у её сестры чёрные, как крылья воронья…

— Вороново крыло, — вставил Феррен.

— Да угомонитесь вы все, а то рассказывать не буду!

— Ладно-ладно, — Феррен поднял увешанные браслетами руки, мол, всё. — Молчим.

— Во-о-о-от… — протянул Давон, безуспешно борясь с отрыжкой. — Ушли на войну все, а сестричек оставили. Старшую, — он делал ударение на последнем слоге, — замуж наперебой звали городские молодцы, эка, стал быть, видная деваха была. Но она всем отказывала, с батькой своим ссорилась-ругалась, говорила, хочу, мол, за богатого, знатного да красивого пойти, а не за отребье деревенское, только и могущее, что за зад щипать да рыбу ловить. Вредная была, да и есть, вестимо, властная баба со скверным энтим, характером, во. Но красивая… — он присвистнул. — Что твоя эльфка.

— Эльфийка, — снова перебил Феррен.

— Эйфилька, да, — закивал он, соглашаясь. — Но я всё вокруг да около, а сказ вот когда начинается: жили они вместе, сестрицы-то, две, да не тужили особо. Всё умели, а чегой не умели, дык им соседки помогали. Старшую все любили, хоть и гордую непомерно, но шебутную и весёлую, а младшую… нелюдима была, говорят, разговаривала мало, человеков сторонилась. Дома сидела, гуляла порою, пела. Красиво пела. У обеих голоса были… — он причмокнул. — Как у стихоплётов, хоть иди ко двору да вой взаместо лиры пред королём. Но война случилась, и пришлось младшой это, ну, как… — Давон нахмурился, будто производил в голове сложный арифметический расчёт, и стал похожим на морщинистого шарпея с забитой за щеку едой. — Из скорлупы своей вылезти, во! По лавкам ходити. Моряцким жёнкам помогать, урожай убирать. В городе торговать. Исхудала она за два военных года, но не из-за голода, а из-за переживаний пси… психо…

— Психологических? — подсказал Феррен.

— Да что ж ты, нелюдь, лезешь с подсказочками своими! Пси-хо-ло-ги-чес-ких. Да. Психологические, значит, переживания терзали.

«Всё-таки нелюдь, — отбросил последние сомнения Теновор. — Но полуэльф или четвертьэльф?»

Но Феррена поддержал Хьюго:

— А кого ж они не терзают во время войны?..

— Ядрёна вошь!.. Да закройтесь вы! Я так не могу сказывать, покамест вы не умолкните! Вы сказ не чувствуете, — обиженно подытожил Давон, смакуя каждое слово, как гурман столичную похлёбку из фазана в розах, и, как гурман, сложил пальцы свободной руки вместе.

— Чувствуем мы, чувствуем, — улыбнулся белозубой улыбкой Феррен. — Правда, друзья?

— Ага, ага, — закивал Хьюго, в которого уже изрядно вдарил хмель. Даже Адам что-то пробормотал, лёжа ничком.

— Ладно. Но ещё раз и я… — Давон погрозил пальцем. — Короче. Гуляла наша Рыжинка, младшую так назовём, вечерком по берегу моря, с единственным дружком своим из шпаны, мальцом восьмилетним, завывала песенки, что ветер твой, и глядь под ноги! — а тама хлопец навзничь лежит да не булькает, и волны его с головою накроют-раскроют, накроют-раскроют… Испугалися оба, но не растерялись, всю жизнь, знать, у воды прожили, утопленники не в диковинку. Рыжинка перевернула парня, оттащила на песок, да давай воду ему из лёгких-то выжимать, как лекарша заправская, да мальцу за помощью велела бежать. Приволок он баб к ней с факелами, глядят, а хлопец уже водичкою солёною рыгает, синий, как тритон, но живой, а Рыжинка на нём верхом сидит, на грудь давит, откачивает. Отнесли они его своею женскою братией в хибарку Рыжинки и её сестры, огонь развели, положили подле камина, разделися и отогревать принялись…

— С этого места поподробнее, — встрепенулся Хьюго.

— Чёй тебе поподробнее? Не знаешь, как утопленников согревают? Телом людским, тёплым, это тебе не абы что, в океане холоднючем поплавать невесть сколько, это тебе не простуду на морозце подхватить…

— Ладно-ладно, мы поняли, — остановил дальнейшие сравнения Феррен. — Дальше что было?

— А вот что: старшая сестрица в город уехала рыбой торговать да новости узнавать. Она на деревне самой ушастой была, в городе все её знали. Меньшую бабы оставили за парнишкой глядеть, её обязанности между собою распределили…

— Обязанности гулять по берегу и петь сиреной? — ухмыльнулся Феррен с лёгким прищуром.

Давон покраснел от злости, помолчал с минуту, но в итоге продолжил:

— Парнишка красавцем оказался. В бреду лежал трое суток, в горячке, Рыжинка ему компрессы всё меняла да с ложечки кормила и поила, травами лечебными пичкала — сведуща была, матерь её научила до того, как померла сама от чумы аль от холеры, не вспомнить мне уж… О чём это я? А, ну да. Писаный красавец просто был этот её найдёныш, бабы всё перешептывались да руками всплескивали, молились за него. К тому ж одёжка, в коей его волны выбросили, была хоть никуда уж не годная, но дорогая. И кольцо на пальце с фиолетовым камнем, эльфьим, стал-быть. «Сын купца иль дворянин какой даже», — судачили бабы, гадали. Решили в город весточку послать, но сперва старшой оттуда дождаться с новостями, ей, быть может, известно что будет поболе их. А Рыжинка всё глядела за ним, глаз не смыкая, пела ему, когда он просил в эти… минуты просветления. Изредка её малец сменял, но сам так боялся, ежели парень умрёт пока он с ним сидит, что постоянно Рыжинку будил со страху. Но ей самой худо стало — простудилась, пока красавца от смерти в холодной воде спасала, и голос её слабше стал. Не лечилась толком, всё за беднягой ходила-ухаживала, пока горячка у него не спала, и он не перестал трястись, как при падучей. Может, и от него хворь свою схватила, потому как она в лоб его горячий целовала украдкой, да из своею кружки водицей поила. Парня выходила, а сама осипла и потом токмо шёпотом и могла говорить, ежели не стеснялась увечья своего.

— А старшая сестра что?