Читаем Рывок на выживание онлайн бесплатно

Как мы уже писали, «хлебные войны», ужесточаясь из года в год, каждый заготовительный сезон ставили страну на грань всеобщего голода (локальный голод и так приходил каждый год). План реформы у правительства имелся. Хороший план – помощь крепким середняцким хозяйствам и постепенное кооперирование бедноты. Но катастрофически не хватало времени. Оно бы и хорошо проводить коллективизацию добровольно и постепенно, однако десяти–пятнадцати лет, как предполагали теоретики, у страны не было. Не было даже и пяти лет. Времени вообще не оставалось. «Хлебная война» разгоралась и в любую минуту могла перейти в гражданскую – голодных против сытых.

Что оставалось делать? Ловить частных торговцев можно до умопомрачения, но это все равно что воевать с комарами, сидя у болота. Проблему следовало решать не там, где хлеб продавался, а там, где выращивался, – в деревне. И решение ее было известно. А если такая беда со сроками – стало быть, сроки нужно сократить.

Основные фонды деревни по–прежнему оставались чрезвычайно жалкими. Пополнить их пока что было невозможно, да и не нужно – в первой же пятилетке заложили несколько тракторных и комбайновых заводов, надо было только продержаться буквально два–три года, пока на село в массовом порядке не пойдут трактора. Сельхозтехники было очень мало, и она была слишком дорогой, чтобы ее могли покупать маломощные хозяйства, не только единоличные, но даже колхозы, даже на самых льготных условиях – все равно не могли. Да и ухаживать за ними мужики не умели – дать трактор им в руки означало угробить технику.

Выход подсказал украинский совхоз имени Шевченко, который первым организовал «машинно–тракторную колонну» – из этого почина потом выросли машинно–тракторные станции, знаменитые МТС. К осени 1928 года их число достигло поистине космического масштаба: в СССР существовало целых 13 (тринадцать) колонн, которые имели 327 тракторов и обслуживали 6138 крестьянских хозяйств общей площадью 66 тыс. га. А к весне 1929 года только в системе Хлебоцентра число МТС достигло 45 (1222 машины), и на их долю приходилось уже 322 тыс. га. Напоминаем, что всего в СССР насчитывалось около 25 млн крестьянских хозяйств, а общая площадь под зерновыми составляла около миллиона десятин.

Так же централизованно подошли и к другим крестьянским нуждам – в частности, подготовке семенного зерна и прокату сельхозинвентаря. В 1927/28 хозяйственном году в стране насчитывалось 16 097 машинопрокатных и зерноочистительных пунктов, зерна для посева было очищено 1093 тыс. тонн, из них 222 тыс. тонн составила семенная ссуда. Естественно, процент по ссуде был более выгодным, чем у кулака: даже при государственных ценах на хлеб 8–10% деньгами составит меньше, чем традиционная половина урожая. Да и получали крестьяне не просто зерно, а семена, очищенные от сорняков и грибка, что давало надежду на приличный урожай. Прокат сельхозинвентаря в кооперативном прокатном пункте тоже стоил в два, а в государственном – в три раза дешевле, чем аренда у «благодетеля».

МТС послужили мощнейшим стимулом для образования колхозов – пахать тракторами бедняцкие и середняцкие полоски смысла не имело изначально, трактору там просто нечего делать. Поэтому вокруг МТС только за год появилось 203 ТОЗа, которые объединяли 16 872 га земли.

Всего в 1929 году в РСФСР насчитывалось 38 460 колхозов, объединявших 660 тыс. хозяйств, итог – 3,7% коллективизации. На Украине эти данные: 14 306, 285 тыс. и 5,6%, в Белоруссии – 1027, 10,7 тыс. и 1,4% соответственно. А в целом по стране на 1 июля 1929 года насчитывалось 57 045 колхозов, объединявших 1007,7 тыс. хозяйств. Говорить о какой‑либо реформе с такими показателями просто смешно.

Эти первые, еще добровольные колхозы были по–настоящему бедняцкими объединениями. По данным комиссии ЦК ВКП(б), производившей летом 1928 года обследование социального состава колхозов, в коммунах бедняков было 78%, середняков 21% и зажиточных 1%, в артелях – соответственно 67%, 29% и 4%. и в ТОЗах – 60%, 36% и 4%. Интересно, кто были эти зажиточные? Предусмотрительные кулаки или же самые фанатичные «культурники», дождавшиеся осуществления своей мечты?

Тем же летом 1928 года на один колхоз приходилось в среднем 12–13 хозяйств, через год – 17–18 хозяйств. Средний размер бедняцкого надела в то время составлял около 3 га, батрацкого – около 2 га. Отсюда можно очень просто оценить общую площадь колхозных угодий: 40–60 га. Воистину агрогиганты – но все же хоть какой, а прогресс…

Носилась ли идея ускорения процесса в воздухе или кому надо ее вовремя подсказали – но в конце июля 1929 года Чапаевский район Средне–Волжского края выступил с инициативой превращения его в район сплошной коллективизации. Что интересно – руководство страны отнюдь не сочло затею левацкой, наоборот, одобрило ее. Хотя наверняка не обольщалось по поводу того, чем все обернется.

Впрочем, почин шел благополучно – уж слишком он был на виду. Уже к сентябрю в Чапаевском районе было организовано 500 колхозов, по преимуществу ТОЗов, коих из общего числа насчитывалась 461 штука, а кроме того, 34 артели и всего пять коммун. Они объединяли 6441 хозяйство из 10 275 (63%) и обобществили 131 тыс. га из 220 тыс., в том числе 82 тыс. га пашни (почти 50% из того, что имелось в районе). Простым подсчетом мы получим, что средний размер пашни на одно хозяйство – 1,3 га. То есть объединялись действительно бедные из бедных, что и требовалось получить.

Районы сплошной коллективизации стали появляться и в других местах. В августе 1929 года о ней объявил уже целый округ – Хоперский в Нижне–Волжском крае. 27 августа вопрос был рассмотрен окружным комитетом ВКП(б), 4 сентября – Колхозцентром. Однако срок ставился вполне разумный – коллективизацию округа предполагалось закончить в течение пятилетки, и только четырех передовых районов – в ближайший год.

С 15 сентября в округе был объявлен месячник по проведению коллективизации – и работа началась. В станицы и села округа выехали 11 бригад организаторов из числа партийных и профсоюзных работников общей численностью 216 человек, то есть по 20 человек на бригаду, и почти столько же партийных работников из районов. Они созывали собрания бедняков и батраков, бывших красногвардейцев и партизан, комсомольцев и женщин – всех, на кого могла хоть как‑то опереться власть. В августе колхозы объединяли около 12 тыс. хозяйств, в октябре уже втрое больше, а процент коллективизации поднялся до 38%. Что еще более важно, примерно в шесть раз выросли размеры колхозов. Контингент они охватывали тот, который нужно: 56% колхозников составляли бедняки и батраки, 42% – середняки. Среди мелких хозяйств преобладали ТОЗы, среди крупных почти все были артелями и коммунами, где почти полностью обобществлен рабочий скот и наполовину – коровы и овцы.

Потихоньку процесс начали раскручивать по всем сельскохозяйственным регионам. Впереди шли зерновые районы, ради которых все и начиналось.

Естественными центрами коллективизации служили МТС. Вот лишь один пример: в Сибири, в Мамлютском районе до организации МТС в колхозах состояло 26% крестьянских хозяйств, а после одного сезона работы станции этот процент подскочил до 88% – понравилось! То же происходило и вокруг других МТС и колонн – где‑то процент коллективизации был выше, где‑то ниже, но всегда больше, чем в удаленных от МТС районах.

Группировались коллективные хозяйства и возле успешных совхозов. Что тоже неудивительно – оказывал свое действие пример крупного интенсивного хозяйства. Так, вокруг 14 совхозов Северного Кавказа в 1929 году появилось 125 колхозов, в Пугачевском округе Нижне–Волжского края, где было создано восемь крупных зерновых хозяйств, в конце 1929 года уровень коллективизации был 42,6%, а в соседних районах – от 9% до 16%.

В целом же по СССР осенью 1929 года процент коллективизации был 7,6%. По РСФСР – 7,4%, по Украине – 10,4%. Уже лучше, хотя все равно еще очень немного.

Резко вырос, кстати, и объем капиталовложений в сельское хозяйство. Сейчас говорят, что правительство вкладывало основные деньги в промышленность, оставляя аграрный сектор в небрежении. Ну так вот вполне официальные цифры, озвученные на Ноябрьском пленуме ВКП(б) 1929 года. Согласно пятилетнему плану, в 1929/30 годах капиталовложения в промышленность должны были составить 2,8 млрд рублей, в транспорт – 1,9 млрд и в сельское хозяйство – 3,5 млрд рублей. Как видим, приоритет отдается как раз аграрному сектору. Но практически сразу цифры были скорректированы: теперь капиталовложения в промышленность, транспорт и аграрный сектор должны были составить соответственно 4 млрд, 1,9 млрд и 4,3 млрд рублей.

Поэтому говорить, что страна выкачивала средства из деревни – по меньшей мере недобросовестно. Наоборот, деньги в аграрный сектор закачивались в большем объеме, чем в промышленность, притом что товарной продукции в 1928/1929 году он поставил государству всего на 1,3 млрд рублей. Даже если мы примем поправку на то, что заготовительные цены на сельхозпродукцию занижены вдвое (на самом деле цены вольного рынка в отсутствие ажиотажа выше самое большее на 50% – больше поднимать просто нет смысла), – сельское хозяйство все равно недотягивает до окупаемости. Все ближайшие годы в полуфеодальную деревню будут вкладываться колоссальные средства, только пойдут они не на займы единоличникам, а на механизацию, создание МТС, строительство электростанций, снабжение села сортовыми семенами и породистым скотом и многое другое, необходимое для создания современного высокотоварного производства.

А потом народ на местах, как водится, вошел во вкус. С одной стороны, сельскому активу понравился «рывок в социализм», с другой – не стоит недооценивать противников как аграрной реформы, так и советской власти в целом. Они тоже отлично знали или понимали нутром, что лучший способ противодействовать какому‑нибудь делу – это довести его до абсурда.

Решения Ноябрьского пленума ЦК и постановление Политбюро «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» определяли сплошную коллективизацию как главную задачу всех партийных, советских и колхозно–кооперативных организаций. Именно так те ее и восприняли. Вместо того чтобы сделать передышку, коллективизацию продолжали. К середине декабря в Нижне–Волжском районе вступили в колхозы более 60% крестьянских хозяйств, в Крыму – 41%, на Средней Волге и Северном Кавказе – 35%, в Сибири – 28%, на Урале – 25% и т. д.

Видя такие дивные показатели, на местах еще более радостно сорвались в чрезвычайщину – ура, мы вводим коммунизм! В январе–феврале в деревне творилось черт знает что – местные леваки дождались наконец именин сердца!

Вот только одна сценка из документов ОГПУ – но весьма показательная.

«Тов. Муратов заявил: если не идете в колхоз, нам ничего не стоит расстрелять 10 человек из сотни или поджечь вас с четырех сторон, чтобы никто из вас не выбежал завтра, вам принесем жертву, – стукнул кулаком по столу и закрыл собрание. На второй день после собрания пришли т. т. Преображенский, Дьяконов и Ямилин к крестьянину Михаилу Молофееву этой же деревни, который имеет сельское хозяйство, одну лошадь и одну корову, заявили: «Идем, старик, на гумно». Старик оделся и ушел с ними. Семья, зная из разговоров вчерашнего собрания, решила, что старика повели расстреливать. Старуха, т. е. его жена, с испугу бросилась бежать в другую деревню Булгаково, расположенную в 6 верстах, где была приведена в сознание, после чего осталась полуглухой, а Екатерина Алексеевна той же семьи впала в бессознательное состояние и пролежала весь день, после чего была осмотрена врачом, который установил: если произойдет повторный случай такого испуга, то неизбежно умопомешательство»[1].

Неудивительно, что с такими методами показатели получались просто изумительными. Число районов сплошной коллективизации за два месяца почти удвоилось. Достигнув 1928 (около 2/3 всех районов страны), они сливались в округа, области. Уже в 1929 году Нижне–Волжский край был объявлен краем сплошной коллективизации. К тому времени в колхозах там состояло около половины хозяйств, а в некоторых округах – до 70–80%.

Естественно, ни к чему хорошему все это привести не могло. С одной стороны, новые колхозники были обозлены насилием, с другой – в раздутых, не готовых организационно к резкому росту колхозах царил та–акой бардак! А уж что творилось в новых, насильственно сколоченных хозяйствах – и вовсе не описать. Этим тут же радостно воспользовались все противники коллективизации, от кулаков до засевших по деревням и волостям царских чиновников и белых офицеров.

Впрочем, правительство отреагировало практически сразу. Первый бой административному восторгу был дан в постановлении ЦК от 20 февраля 1930 года «О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах». В самом деле, коллективизация вообще проводилась не ради незерновых регионов, так зачем бежать впереди паровоза?

Ну, а затем последовал основной удар. 2 марта, предварив оргвыводы, вышла знаменитая сталинская статья «Головокружение от успехов», а 14 марта – постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении», где всем местным коммунистам предельно четко объяснили, что именно они сделали не так.