Читаем Рыцари свастики онлайн бесплатно

За дверью с табличкой «Гешлоссене гезельшафт» 1 слышались приглушенные голоса. Разговаривали двое. Натренированным ухом, привыкшим в условиях редакционной сутолоки автоматически улавливать лишь важную и интересную информацию, Биркнер отметил этот факт. Ошибка исключалась: любой разговор, если его ведут двое, всегда отличается от многосторонней беседы. Участие в ней даже третьего лица меняет принципиально саму атмосферу встречи, манеру ее ведения и даже голоса партнеров. Доверительность — это не только мысли, но и тональность. Все это пронеслось в голове Биркнера лишь как едва уловимая прелюдия к выводу, который раздражал: «Какое, к черту, общество из двух человек! Да и закрытого там — одна только дверь».

Но Биркнер внутренне одернул себя, понимая, что злиться не на кого. Ему просто хотелось сейчас побыть одному. Посидеть за кружкой пива, отвлечься от дневных забот, подумать о чем-нибудь приятном. Однако в общем зале было накурено до одури, дым дешевых сигарет и крестьянских трубок ел глаза. Свободных столиков не было, а садиться рядом с кем-нибудь из постоянных клиентов пивной ему не хотелось. «Что за грубые морды, — неприязненно подумал он. — Будут буравить тебя подозрительным взглядом, пока не уйдешь. Им ведь каждый посторонний здесь кажется соглядатаем или иностранцем».

— Что прикажете?

Перед Биркнером стоял хозяин пивной. Низкого роста, кряжистый, в большом кожаном фартуке, который выпирал вперед, как старый, побитый дождем и ветром полковой барабан. Промоченный не раз пивной пеной, загрубевший в табачном дыму и обшарпанный бочками и ящиками фартук нагло топорщился. Биркнер поймал себя на мысли, что фартук на таком животе главнее самого хозяина и без него он бы себя чувствовал не так уверенно. Но, натолкнувшись на тяжелый, тупой взгляд, прервал свои исследования:

— Я бы хотел отдельный столик, но у вас, кажется, все занято…

— За отдельный столик две марки дополнительно.

И в ответ на кивок Биркнера хозяин пивной угрюмо спросил:

— Что, кроме пива?..

— Франкфуртские с картофельным салатом…

— Фрицль, столик для господина.

Живот-барабан, подталкиваемый двумя короткими ногами, медленно покатился за стойку.

Из внутреннего помещения показался рыжий детина с прыщавым носом и неведомо откуда вытащил столик. Маленький, неуклюжий, он среди крепких массивных столов и лавок выглядел как случайный постоялец. Столик неуверенно уткнулся в угол у стены в соседнее помещение и выглядел притихшим и неуместным в этой обстановке. «Бедняга», — подумал Биркнер, усаживаясь спиной к посетителям. Он поймал себя на мысли, что столик чем-то похож на него самого.

Когда людям приходится долго быть одним и они лишены обыкновенного человеческого сочувствия, временами их охватывает болезненное сострадание к самим себе. Становится так жалко себя, что слезы навертываются на глаза. Иногда, казалось бы, и причины видимой нет. Но, очевидно, эти периодические приступы тоски и жалости нужны человеку, как временное послабление, как передышка, чтобы затем вновь крепко зажать себя в кулак.

Пиво приятно освежало. Ладони ощущали привычную прохладу кружки. Это успокаивало, задавало мыслям размеренный ход. И постепенно тоскливое сочувствие к себе уступало дорогу здоровому критическому недовольству. «Черт меня занес в эту Козью деревню 2, — думал Биркнер. — Давно уже пора было бы вернуться в Мюнхен. Так нет же, шеф заставляет собирать материал о причинах консервативного и националистического образа мышления в маленьких городках и селениях. Ему это, видите ли, нужно для боссов в СДПГ 3, чтобы изучить шансы партии на выборах. И вот шляйся по сельским кабакам, изучай народные настроения. А тебе, между прочим, скоро тридцать, и жизнь не стоит на месте. Но сегодня с меня хватит. Сыт по горло и завтра же возвращаюсь…»

Впереди Биркнера приоткрылась дверь с табличкой. В нее, сжимая кожаные бока, протиснулся с пивом хозяин. В приоткрытую дверь явственно донесся суховатый, надтреснутый голос:

— Нет, нет, господин Грифе, сейчас угощаю я. Сегодня для меня великий день. Мы присутствуем с вами при рождении нового будущего. Решается судьба нашей партии… — Говоривший понизил голос. И Биркнер, напрягший слух, смог разобрать только: — Мы построим общество, воздающее в области социальной справедливости каждому — свое…

Дверь захлопнулась, и голоса погасли.

«Сколько еще у нас людей, исповедующих эту мораль! Каждому — свое! Прошлое для них — лишь неудача, невезение, злой рок, но не национальная трагедия».

— Господин Прункман, полностью разделяю вашу точку зрения. Сейчас более чем когда-либо необходимо объединение всех национальных сил… Бременские коммунальные выборы показали, что союз Немецкой партии и Немецкой имперской партии — верный путь к объединению национальной оппозиции и созданию сильной правой партии.

Резкий, энергичный голос второго собеседника выплыл из приоткрывшихся дверей вместе с возвращавшимся «барабаном»:

— …И я согласен с вами: во имя будущего Германии нужна правдивая историческая концепция. Мы должны покончить с ложью о единоличной вине немцев и восстановить…

Позитивная программа выступавшего оказалась для Биркнера неизвестной: дверь прищемила голос пророка.

«Вот тебе и захолустье, — растерянно думал Биркнер. — Здесь не только пьют пиво, но и планируют будущее Германии. Интересно, что это за типы образовали «закрытое общество»?»

Шум за спиной нарушил его мысли. Оглянувшись, Биркнер увидел, что за соседним столом спор накалился до критической точки. Пиво явно раззадорило споривших. Худой, голодный на вид человек возмущался:

— Я хочу служить фатерлянду. А мне запрещают это. У меня отнимают отечество только потому, что мы проиграли войну. Пора покончить с «охотой на ведьм». Мы патриоты, а не уголовники!

— Но, Пауль, — вмешался в спор молодой парень, сидевший рядом, — ведь во время войны на Востоке действительно убивали стариков, женщин и детей. Я сам читал…

— Заткнись! — заорал худой. — Ты еще начнешь говорить о бедных евреях. Запомни: ни один еврей не погиб в газовых камерах на немецкой земле. Эти камеры построили американцы, чтобы облить нас грязью…

— Ну ты это уже того, загибаешь, малый, — молчавший до этого старик возмущенно задвигал кружкой по столу. — Мне ты эти сказки не рассказывай. Я сам эти печи строил…

— Ах, так! — задохнулся от злобы тот, которого звали Паулем: — Вы все здесь, кажется, спелись! Жалкий еврей вам дороже немецкого солдата. Идите поставьте им памятник. Искупайте грехи. Сейчас это модно. Но ненадолго. Скоро к руководству придут настоящие немцы. Они припомнят вам ваше слюнтяйство… Роняйте ваши поганые слезы в пивные кружки. Но только без меня. Я на вас всех…

Последующая тирада была расцвечена таким местным колоритом, что в ней слово «дерьмо» было самым невинным. Дверь пивной захлопнулась за выскочившим, втолкнув в помещение порцию холодного воздуха.

На несколько минут стало тихо. Биркнер заметил, что не только он, но и другие следили за спором. И ему было интересно, последует ли комментарий.

— Да чего там, Пауль прав. Нам теперь евреев жалко больше, чем своих отцов, — отозвался в углу здоровенный парень в свитере. — Мы что же, вечно должны искупать свои грехи? Пока мы молимся, на нас, как прожорливые гусеницы, ползут гастарбайтер 4. Рвут кусок прямо из рук. И плакали немецкие денежки за границей. Я спрашиваю: кому это нужно? Мне? Тебе? Или ему?

— Послушай, парень. Ведь мы им платим меньше и даем худшую работу! — в запале выкрикнул Биркнер.

Все оглянулись. Стало тихо. Биркнер понял, что непростительно нарушил правила игры и наставления своего шефа: сиди помалкивай и мотай на ус.

— Папаша, кто это у тебя с поднятым воротником торчит весь вечер в пивной? Мы что же, не можем теперь посидеть спокойно за своей кружкой пива без того, чтобы чужой нос не лез в наши дела?

Парень в свитере наступал на хозяина, чувствуя поддержку остальных.

— Вот ваш счет. И мне нужен столик для работы, — буркнул Биркнеру кожаный фартук. — Фрицль!

Прыщавый нос, нагло ухмыляясь, проплыл мимо Биркнера. Тот встрепенулся и одернул пальто. Ему показалось, что у него голые коленки. Столик исчез вместе с Фрицлем. Зал смотрел на него угрюмо и враждебно. В сизом горьком дыму качались настороженные лица. Бросив на стойку пять марок, Биркнер выскочил на улицу.

К его удивлению, было не очень холодно. Только лицо обтер влажной холодной рукой февральский ветер. Но шее было тепло. Биркнер привычно поднял руку: воротник был в самом деле поднят. «Старею», — недовольно подумал он…

…Рано утром на следующий день Биркнер покидал Цигендорф. При выезде из деревни он увидел небольшую толпу у кладбища. Люди молча стояли и смотрели на могильные плиты. Биркнер вышел из машины и подошел ближе. На одной из каменных плит свежей черной краской была намалевана свастика.

Биркнер проснулся от тупой боли в висках. Он взглянул на часы и чертыхнулся. Стрелки показывали десять минут седьмого. Он чувствовал себя разбитым и невыспавшимся. Вчера пришлось допоздна сидеть в редакции, шла его статья. Потом зашел с друзьями в ночной бар и вернулся домой в третьем часу ночи.

Он встал, налил в стакан воды, достал из стеклянной колбочки таблетку. Он уже знал, что в таких случаях не было ничего лучше «ринг-таблеттен». «Сколько раз говорил себе не пить «Кампари», — с раздражением бормотал он. После этого аперитива у него всегда болела голова. Правда, на сей раз Биркнер не был убежден, что виной тому был именно «Кампари». Ведь потом пили «Белую лошадь», «Королеву Анну», русскую водку, джин и ледяной шведский пунш с длинным названием.

Он открыл окно. Морозная свежесть заставила его поежиться. На углу улицы уже открылся газетный киоск, и Биркнер вспомнил о своей статье. Обычно он просматривал газету в редакции. Но сегодня был его материал, и ему вдруг захотелось прочесть его в газете. Надев поверх халата пальто, Биркнер вышел на улицу и направился к киоску.

— Доброе утро, фрау Мюллер. Пожалуйста, «Ди Глокке», «Ди вельт» и «Кельнер Штадт-анцейгер».

— Пожалуйста, господин Биркнер. Вы сегодня рано.

Биркнер пробормотал что-то о срочных делах и быстро зашагал домой. Жил он один, снимал меблированную комнату у фрау Людендорф, излишне полной блондинки, которой было где-то за сорок. Точный возраст ее оставался загадкой даже в дни рождения, которые она позволяла своим жильцам отмечать ежегодно и не без приношений. «Подарок — лучшее рекомендательное письмо», — изрекала в таких случаях фрау Людендорф. Помимо собственных дней рождения, у нее была еще одна слабость: она любила на вечерних «парти» подробно рассказывать о жизни и доблестях генерала Людендорфа, заранее предвкушая тот момент, когда кто-либо из непосвященных полюбопытствует: «А генерал не ваш ли родственник, фрау Людендорф?» Фрау Людендорф делала глубокий вдох. Грудь ее высоко вздымалась, как перед штурмом противника, глаза принимали задумчивое выражение. Она обводила всех чуть отсутствующим взглядом, а затем следовал глубокий выдох.

— Я была его любимицей, — говорила она…

Впрочем, Биркнер не мог на нее пожаловаться. Только при встречах с ней один на один немного робел. Вот и сейчас он несколько торопливо прошел мимо двери в ее квартиру. Каждый раз он злился на самого себя за эти предательски поспешные шаги, но поделать с собой ничего не мог.

В комнате было холодновато, и Биркнер закрыл окно. Усевшись на диван, он развернул газету. Вот она, его статья: «Призраки возвращаются!» Знакомые строчки… Биркнер был начинающим журналистом. Он работал в газете второй год. Каждый печатный материал за его подписью вызывал у него приподнятое настроение.

«…Волна национальной самовлюбленности и политического высокомерия захлестывает нас, — читал Биркнер самого себя. — Мы не хотим честно и до конца разобраться в причинах национальной трагедии 1945 года. Преодоление прошлого — для многих лишь модная фраза, не более. Их мысли, однако, и, что еще опаснее, действия гораздо больше связаны с этим прошлым, преодолевать которое они вовсе не собираются. Разве что на словах. Да и то лишь с целью усыпить бдительность истинных противников пангерманизма. Гораздо больше среди нас тех, кому льстит это великое прошлое. И, как пигмеи, гордые своим родством с чудовищем злого духа, они сладостно млеют при воспоминаниях о его бесчинствах, наводивших ужас на окружающих. Для этих ничтожеств существует лишь единственная страсть — держать в страхе других, внушать им ужас. Отчаяние и муки беззащитных для них — наслаждение. Наркотик великодержавного национализма, который уже открыто поступил у нас в продажу, рождает галлюцинации прежнего всемогущества. Мы опасно больны. И диагноз: мания величия…»

Далее в статье шел рассказ о событиях в Цигендорфе, о дискуссиях в пивной, о намалеванной свастике.

«Мы забыли собственную клятву, данную в 1945-м: это не должно повториться! Разве не мы шептали эти слова, когда ночью гибли целые города, когда наши матери тонули в затопленном фашистами берлинском метро, когда весь ужас и позор Нюрнберга пал на наши головы?

И теперь, как сорок лет назад, слово берут люди с гипертрофированным моральным самомнением: «Мы не позволим навязать нам новый Версаль!», «Мы, немцы, не нация второго сорта!» При этом самое страшное — мы вновь внимаем им. И не равнодушно, а с одобрением. Лишь редко раздается неуверенный протест. Мы даем усыпить нашу совесть зловредным наркозом. Мы не хотим ничего знать. Только бы проснуться после страшной операции, когда все будет позади, когда, избавленные от национальной неполноценности, мы вновь будем всесильными. Недовольные бесплодными усилиями, мы вновь готовы отдать себя в руки знахарей-шарлатанов. И только потому, что они нам предлагают чудодейственный эликсир бодрости: Германия превыше всего! Мы сами запустили свою болезнь. Но, как хронические алкоголики, не хотим винить себя и требуем немедленно избавить нас от порока, которому намерены предаваться и дальше…

И шарлатаны, хорошо знающие своих клиентов, уже колдуют над новыми препаратами и открывают свой гешефт. До нас доходят мрачные слухи о новом сговоре неонацистов. Отвергнутые, они не чувствуют себя отверженными. И, уловив симптомы национального недовольства, они подогревают его на коварном огне великодержавной ностальгии.

У нас уже стало плохим тоном призывать к бдительности. Эти призывы раньше вызывали у филистеров несварение желудка. Сейчас же они вызывают лишь приступ зевоты.

Но мы апеллируем к тем, кто ищет и сомневается. Нельзя молчать, когда нас всех окутывает дурман национального самомнения и предвзятости. Сейчас самое время воскликнуть: остановите ползущую опасность неонацизма!

Вальтер Биркнер».

Он даже вздрогнул, наткнувшись глазами на свою фамилию. «Все еще непривычно!» — подумал он и тут же понял, что дело не в этом. Чуть ниже его фамилии было набрано жирным петитом: «Редакция газеты считает необходимым заявить, что мысли, изложенные в вышеприведенной статье, представляют исключительно точку зрения автора и ни в коей мере не могут быть рассматриваемы как официальная позиция газеты».