Читаем Рыцари Эволюции. Том 3 онлайн бесплатно

Глава 1

'Чужих тебе не выбирать.

Своих выбирать каждый день заново'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

— Миккон, — сказал Оки от двери, не входя и держась за косяк, — у тебя песок в ухе, второй день подряд. Я смотрю на это со вчерашнего утра и молчу, потому что не моё дело. А сегодня уже не могу молчать, потому что ты пойдёшь так в зал.

— Отстань, — сказал Сэт. — Он там останется. Пусть.

Песок с того берега сидел в шве рукава, под ногтями и в правом ухе, и никак не вытряхивался третьи сутки.

— Как хочешь, дело твоё. — Оки открыл заметки и записал что-то себе, придерживая на весу локтем пластину. — Я пометил, что предлагал, и время поставил.

— Пометь заодно, что я отказался.

Первый колокол осени ударил вчера утром, и они заглушили его криком с воды, все шестеро разом.

— Уже, — сказал Оки. — Отдельной строкой. У меня теперь две пластины для заметок, я могу себе позволить.

— Сбор в шестом часу? — Сэт затянул ремень на рулоне чешуи. — Или раньше?

Оки посмотрел на него поверх тетради так, будто вопрос был про погоду на Земле. Отвечать он не торопился, потому что сперва нужно дописать строку.

Сбор был назначен на шестой час, и это Сэт знал не хуже него. Спросил он только затем, чтобы Оки сменил тему. Оки тему не сменил, зато сообщил, сколько человек соберётся в зале, и назвал пятнадцать. Потом поправился и сказал, что осенью их было двадцать два, а пятнадцать стало к весне, и число это он пересчитывал трижды, каждый раз получая одно и то же. Пересчётом он остался недоволен, как всегда, когда получалось меньше. Оки вообще плохо переносил числа, которые уменьшаются, и особенно те, что считают людей.

До зала Сэт дошёл вторым и встал у левого края, где стоял весь прошлый год. Место никто не занял, и он отметил это сразу, потому что за год привык проверять такие вещи прежде всего остального. Зал за лето выстыл, и от оружейных через две стены тянуло нагретой пласталью и точильной пылью. Светильники по стенам зажглись сами, почуяв людей, и разошлись от дежурной синевы до полного света за пару вдохов. Пахло ещё водой, и вода была от него самого: рулон чешуи он вчера сушил на камнях, и рулон до сих пор отдавал озером.

Дальше начались странности, и первая случилась прежде, чем он успел развернуть накладки и проверить кромки. Странность была маленькая, из тех, которых год назад с ним не случалось вовсе.

— Доброе, — сказал кто-то справа.

Сэт обернулся. Здоровался клановый со Стремительности, из тех, кто прошлой осенью проходил мимо него, как мимо стены у входа. Здоровался он не через силу и не в насмешку, а ровно, как здороваются со своими у себя дома. Потом кивнул ещё один, от печей, и следом третий. Сэт кивал в ответ и никак не мог понять, что именно ему в этих кивках не нравится.

— Заметил? — спросила Лисса, не поворачивая головы.

Она встала рядом за полшага до гонга.

— Заметил, — сказал Сэт. — И не понимаю.

Год назад его в этом зале попросту не видели, а полгода назад смотрели сквозь, как смотрят на пустое место у стены. Весной, когда он взял сан-дан своими руками на общей сверке, поток притих, и тишина держалась до самого разъезда. Теперь ему кивали первыми и кивали охотно. В кивках стояло уважение, а под уважением лежало что-то ещё. Люди здоровались и тут же отводили глаза в сторону.

— Они тебя боятся, — сказала Лисса. — Вот и всё.

Сэт хотел возразить, но гонг ударил раньше.

— Строимся, — сказал Сэки от дальней стены. — Пятнадцать по списку в три ряда, кто по звену — четвёртым, за ними.

Ряды сложились не сразу. Пятнадцать встали, как вставали весь прошлый год, а за их спинами набралось ещё столько же: звеньевые шли из четырёх разных звеньев и с полминуты искали, куда кому. Лисса отошла назад, не дожидаясь повтора. Сэки вышел на середину и остановился там, где стоял всегда: перчатка на правой руке в утреннем свете выглядела просто перчаткой, и никто в зале второй год не спрашивал, что под ней.

— Право по звену объясняю один раз, — сказал он, когда встали. — Кто стоит в звене у идущего на рыцаря, тот ходит на его занятия, и с сегодняшнего дня вы стоите в одном зале, хотя весь прошлый год вас держали врозь.

— А разминка будет? — спросили из третьего ряда. — Мы по холоду шли.

— Сегодня без разминки, — сказал Сэки. — Сегодня вам сделают объявление. Слушайте один раз.

Дверь открылась, и вошли двое. Первым шёл Чджа Мин. Тактику он вёл третий десяток лет, и весь этот десяток за глаза его звали Ледяным, потому что ровным голосом он говорил такие вещи, от которых у клановых холодели уши. Второй была женщина, которую Сэт видел впервые. Ростом она была Лиссе по бровь, шла коротким жёстким шагом и держала левый локоть прижатым к боку. Под локтем лежала опись в жёстком переплёте, потёртом по углам до светлого. Вошла она на два шага позади Чджа и встала не рядом с ним, а сбоку и чуть сзади, откуда ей был виден весь строй разом. Поток по привычке качнулся в поклоне. Женщина ответила коротким движением подбородка, и по лицу у неё при этом прошла гримаса, какая бывает у человека, наступившего в лужу в хорошей обуви. Сэт успел решить, что она их всех презирает. Через полвдоха он поймал себя на том, что смотрит она вовсе не на лица. Она смотрела на руки.

Чджа начал без вступления. Курс тактики закрыт, сказал он, и вместо него с этой луны начинается другое направление. Академия по представлению армии открывает экспериментальный курс сводных связок. Связка — пятеро, все пять Путей, ни один Путь не должен повторяться дважды. Состав определяет Академия. Меняться нельзя, проситься нельзя, писать прошения бессмысленно. Первое занятие послезавтра, вести будет он сам, и вести будет всю учебную луну.

Дальше он сказал то, что понравиться не могло никому, и сказал он это не меняя голоса. В представлении причина записана сухо: подготовка страдает из-за замкнутости школ. Своими словами Чджа выразился яснее и короче. Каждый в этом зале блестящ против своего зеркала и слеп против незнакомца. Их учили одному почерку с детства, и почерк этот они знают лучше собственного имени, а чужой не читают вовсе. На сверке это стоит им мест в списке. В поле это стоит больше, и там уже никто не примет пересдачу. Он обвёл строй взглядом и на клановых задержался дольше, чем на прочих. Потом замолчал и стал ждать вопросов.

Строй молчал. Сэт смотрел на Чджа и вспоминал зал поменьше и первую свою осень, два года назад. Тот же человек говорил там то же самое двадцати трём послушникам, и говорил спокойно, как говорят о погоде за куполом. После лекции клановые расходились со сжатыми челюстями и держались вместе, по домам. Кто-то шептал ему в спину слова, которых Сэт тогда не расслышал. Сэки, когда его спросили, сказал только, что Ледяного не любят за точность и что это самая лёгкая причина нелюбви. Точность за два года никуда не делась.

Изменилась только сверка внизу.

— Вопрос, — сказал клановый из первого ряда. — Мы обязаны показывать друг другу родовые приёмы?

— Вы обязаны выполнить задачу связкой.

Голос у кланового дрогнул на середине вопроса, и он сам это услышал. Разозлился он от этого сильнее, чем от ответа.

— Это не ответ, куратор. У меня обет, а вы говорите загадками.

— Не загадками, — сказал Чджа. — Задачи будут такие, каких нет в ваших учебниках. И если дом запретит, вы проиграете задачу. Это тоже будет результатом курса.

Женщина с описью не шевелилась. Она стояла всё там же, сбоку и чуть позади, и Сэт заметил, что за весь разговор она ни разу не посмотрела на говорящих.

Смотрела она на второй ряд, и Сэт проследил её взгляд. Там стоял младший из потока, тощий, с Пути Помощи, и стоял он плохо. Ему было страшно, видно это было по его дыханию. Короткий и резкий вдох, под самые ключицы, а с выдохом долго тянул, как бы задерживая свой страх вместе с воздухом, не пуская его наружу. Сэт видел это и зрением, и обычными глазами. Через полминуты у мальчишки поплыло бы перед глазами, а ещё через минуту он сел бы на пол посреди строя, и весь поток запомнил бы это на два года вперёд. Сэт уже прикидывал, как дотянуться до него взглядом через два ряда. Женщина двинулась первой. Она прошла вдоль второго ряда так, будто ей просто понадобилось встать поудобнее, у мальчишки за спиной замедлилась на полшага и коротко тронула его между лопаток ребром ладони. Толчок был крошечный, на палец. Мальчишка резко выдохнул, сам того не заметив, и следующий вдох взял низом, животом.

Она встала на новом месте и раскрыла опись на середине, где закладкой лежала полоска серого пластиката. Лицо у неё было прежнее, недовольное, и смотрела она теперь в опись. Никто в зале ничего не увидел, потому что смотреть надо было не на неё, а на мальчишку. Сэт бы тоже не увидел, если бы за секунду до этого не считал его вдохи сам. Он решил, что ошибся, и пересчитал по памяти, и не ошибся ни на такт. Рука у неё пошла раньше, чем она подняла глаза от строя.

— Кто это? — спросил Сэт одними губами.

— Канцелярия, — так же тихо ответила Лисса.

— Она теперь с курсом?

— При курсе, — сказала Лисса. — Это разные вещи. При курсе — значит, пишет.

— Пишет что?

Ответить Лисса не успела.

Чджа отступил на полшага и повернул к женщине раскрытую ладонь, представляя её строю. Делал он это без охоты.

— Куратор Мора, наблюдатель канцелярии при курсе, ведёт опись занятий. — Сказал он, и на этом остановился. Больше о ней он не сказал ни слова, ни откуда она, ни при ком состоит, ни надолго ли.

Мора на представление не поклонилась и головы не наклонила даже из вежливости. Она шагнула вперёд ровно настолько, чтобы её стало слышно.

— Опись практик по каждому занятию, — сказала она. — Меня интересует, что вы делаете руками.

— А зачем? — спросил кто-то.

Спросили из третьего ряда. Вопрос был такой, на которые в Академии не отвечают, весь строй это знал.

Мора ответила сразу, без обычного кураторского «хороший вопрос».

— Курс новый, — сказала она, — а новое положено описывать, потому что так устроена канцелярия и переделывать её никто не станет. Всё, чего нет в описи, для канцелярии не существует, и это не оборот речи, а рабочее правило. Вам это кажется глупостью, и я понимаю почему. Мне это тоже кажется глупостью, но я эту работу делаю, а вы будете этому подчиняться, и обсуждать тут нечего.

Голос у неё был сухой и быстрый, фразы она рубила короче, чем рубят кураторы, и ни одного лишнего слова в них не помещалось. Потом она погасила опись и добавила последнее, и последнее сказала медленнее прочего. Что она пишет действия, а не людей. Если кто-нибудь придёт к ней выяснять, что она записала про его дом, она запишет и это, вместе с именем пришедшего. На этом она замолчала и больше в то утро не сказала ни слова. Строй растерянно замолчал. Сэт заметил, что за всю речь она ни разу не повысила голос и ни разу не посмотрела в тот угол, откуда её спрашивали. Смотрела она по-прежнему на руки, и теперь уже на его.

Кто-то сзади уважительно хмыкнул.

— Строго, — сказали сзади. — Такая напишет.

Сэт этого уважения не разделял.

— Она пишет то, что мы умеем, — сказал он Лиссе одними губами. — В канцелярский свод. Со сверкой. Тебе это ничего не напоминает?

Лисса не ответила, потому что Сэки уже поднял руку.

— Списки вывешены в переходе, — сказал он. — Идёте и читаете. Спорить со списком приходите не ко мне, а к себе домой, потому что дома вам скажут то же самое: связка утверждена, состав окончательный. — Он опустил руку. — Ещё одно. Курс идёт с полной записью. Всё, что вы там покажете, будет описано. Думайте об этом заранее, а не в зале. Разойтись.

Тридцать человек вышли в переход почти бегом, и это было первое за утро, что выглядело обычным. Списки стояли на дальней стене, четыре столбца, и у панели уже стояла спина к спине половина потока. Сэт шёл не торопясь и оказался у стены последним. Он и так знал, что там увидит, и знал это с той минуты, когда Чджа произнёс про пять Путей без повторов. Пять Путей на пятерых означало ровно одно. Шестеро на пять Путей в такую связку не помещались никаким способом.

— Я в третьей, — сказал Лук. — А ты?

— Ещё не смотрел, — сказал Сэт. — Кто с тобой?

— Понятия не имею, — сказал Лук. — Имена клановые, я половину выговорить не могу.

— Первая: Токей Ито, Путь Помощи, дальше четверо из домов, — прочитала Судзу. — Вторая: Юки, Путь Разума, дальше четверо из домов. Третья: Лук.

— Меня уже нашли, — сказал Лук. — Дальше.

Судзу вела пальцем по столбцу и читала ровно, как читала всё.

— Четвёртая — Судзу, это я. Пятая — Лисса Наоке, Путь Стремительности. Шестая — Сэт Миккон, Путь Боли.

Она дочитала столбец и опустила руку.

— Шесть связок, — сказала Юки. — И мы в шести разных.

Никто не ответил. Токей стоял у самой панели и перечитывал первую строку так, будто в ней ещё могло что-то поменяться. Лук впервые на памяти Сэта промолчал дольше двух вдохов подряд. Судзу достала планшет и завела новый столбец. По скорости, с какой она это сделала, было ясно, что столбец у неё был заведён ещё в зале.

— Это не случайно, — сказал Лук. — Вот хоть режьте меня, не случайно. Таких совпадений не бывает.

— Случайно, — сказала Судзу. — Пять Путей на связку, шестеро на пять Путей. Иначе нас нельзя разложить. Я посчитала ещё в зале.

— А по-моему, всё равно не случайно, — сказал Лук. — Ты считаешь, а я чувствую.

— Твоё чувство не проверяется, — сказала Судзу. — Моя арифметика проверяется.

— И что, тебе от арифметики легче? — Лук развернулся к ней. — Вот прямо сейчас легче?

Судзу подумала над вопросом дольше, чем над списком. Над вопросами без ответа она думала всегда и никогда не притворялась, что ответ есть. Лук ждал.

— Нет, — сказала она.

— Ну вот.

— Легче не стало, — сказала Судзу. — Но это всё равно случайность.

— Внизу приписка, — сказал Сэт. — «Состав утверждён, обжалованию не подлежит». Два года назад мне такая строка была бы по боку, терять было нечего. А теперь она означает, что стол на шесть мест раскладывают по курсу.

Токей отошёл от панели.

— Ну и ладно, — сказал он. — Ужинать-то нам никто не запрещал.

Сказал он это ровно тем голосом, каким говорил в лазарете «сейчас будет неприятно».

— Не запрещал, — согласился Сэт. — И утра тоже. Утра у кромки остаются за Юки, как были.

— Остаются, — сказала Юки. — Только скажу сразу, в своей связке я никого не знаю. И они меня не знают. Это будет долго.

— Это будет плохо, — поправил Лук. — Давайте уже говорить как есть, а то мы тут стоим и делаем вид, что всё в порядке.

Сэт хотел сказать что-нибудь, что всех поддержит, но не нашёл ничего, что не звучало бы враньём.