Читаем Рыданья онлайн бесплатно

Lament: Krzysztof Bizio (2003)

Перевод Ирины Киселевой

Действующие лица:

Анна, 18 лет (внучка Зофьи, дочь Юстыны)

Юстына, 44 года (дочь Зофьи, мать Анны)

Зофья, 67 лет (мать Юстыны, бабушка Анны)

С красивыми женщинами так не разговаривают. Их не матерят, на них не орут, их не понукают. Им улыбаются, анекдоты рассказывают. Один жест, доброе слово — и сразу становится хорошо.

Я должна была это предвидеть. Я не красавица. Нет, я — не уродина, но и не красавица. Я всегда это знала, с самого начала. Ноги, губы, грудь — все в порядке, но… Я должна была предвидеть. Догадаться, что как раз со мной это может случиться. А я думала: с кем угодно, только не со мной. Вот и случилось.

На сослуживиц было просто смешно смотреть. Составляли списки, гадали, кого уволят. Одна знакома с директором, другой осталось пять лет до пенсии. Все ясно: трудности, бюджет, проблемы, я все понимала. И тут вызывают меня. Директор сказал, мол, трудности, бюджет, проблемы, — и меня увольняют. Я ничего не поняла.

Я его хорошо знаю. Года три он ходил в одном и том же зеленом свитере. Звонил по личным делам со служебного телефона и говорил часами. Двое детей, машина паршивенькая. Он тоже боится. Все боятся. Сами пинают, пинают, но потом и им дадут пинка в зад. Да, я его знала, но, видимо, кто-то знал лучше.

Сначала я не выходила из дома. В голове крутилось только одно: безработная, безработная, безработная. Просыпалась утром, ложилась спать — постоянно одно и то же. Видеть никого не могла, все меня раздражало. Звонила, просила, потом перестала — надоело слушать: ты обязательно что-нибудь найдешь, главное — не отчаиваться, все будет хорошо, а кроме того, посмотри, какие у других проблемы. Что мне за дело, у кого какие проблемы? Им плевать на меня, мне тоже плевать на них.

За визит к врачу я платила сотню. С деньгами у меня было плохо, но я ходила к нему. Это меня успокаивало, я могла хоть ненадолго забыться. Забыться. Он никогда не спрашивал, есть ли у меня деньги, хотя прекрасно знал, в какой я ситуации. В конце сеанса я доставала сто злотых, и он прятал их в карман. Когда я перестала к нему ходить, он даже ни разу не позвонил.

Так вот, врач посоветовал, чтоб я купила кошку. Сказал, чтобы я за ней понаблюдала, посмотрела, какие кошки неприхотливые. Я собиралась идти на биржу труда, когда вдруг увидела Титуса. У него не было правого глаза, он сидел у мусорки. Левый бок разодран, на хвосте струпья. Как только меня увидел, сразу удрал. Я выносила ему по утрам молоко. Через пять дней он позволил к себе прикоснуться, а через две недели я принесла его домой. Я наблюдаю за ним. Он и впрямь очень неприхотливый.

Семнадцать лет привычной работы. Два года в филиале, четыре года в управлении, ну а потом в жилконторе. Ничего особенного — я была начальником отдела эксплуатации: жильцы, телефоны, собрания, осмотры мест происшествий, скука. Требования: коммуникативность, высшее образование, бухгалтерские курсы, дополнительная специализация — у меня с этим все в порядке, никаких проблем с трудоустройством быть не должно. Ну и началось.

Я зарегистрировалась на бирже труда. Документы, формальности, один миг, и я уже законная безработная. Имею право на пособие, страховку и так далее. Спокойно, спокойно… Пока мы не можем вам ничего предложить, но если что-то появится… Да вы сами узнавайте. Надо всегда надеяться на лучшее, правда же?

Я знаю, что он мне изменяет. Уверена на сто процентов. У него кто-то есть, точно есть. И уже давно, только сейчас он перестал это скрывать. Скоро он будет звонить ей при мне. А этого я точно не выдержу. Этот запах духов от его рубашки, и вечно одно и то же: Не переживай, дорогая. Как-нибудь справимся. У меня пока неплохо идут дела, только приходится больше вкалывать. Да, дорогой, однако у меня таких духов нет.

Спим ли мы вместе? Конечно, спим, только на что это похоже? Он у стены, я с краю. Он приходит и сразу же засыпает. Говорит, что устал до смерти и валится с ног. Муж? Теперь у него отговорка: дорогая, я переживаю за тебя, ты такая напряженная и нервная, ты должна расслабиться. И вообще, зачем все эти разговоры: я ведь тоже иногда смотрюсь в зеркало.

Больше всего меня выводит из себя это вранье. Нет, нет, такое и раньше было, но сейчас я его не переношу. Этот бред по радио и телевизору. К чему все это? Коммунисты, верующие. Одни пропихивают своих детей в какие-то контрольные органы, другие покупают детям дома за левые доходы. Кому нужно это вранье?

Ну и Мариоля. Пристала со своей помощью. Почему я разрешаю втягивать себя в эти дурацкие разговоры? Она приносит газеты, звонит, предлагает встретиться. Хорошо, когда у тебя есть соседка, но до поры до времени. Все же ясно: ничего не выйдет, а она талдычит свое: самое главное — не отчаиваться, правда, Юс тынка! Правда, правда.

Сорок четыре года жизни и семнадцать лет скучной работы. С восьми до четырех. Перекур, второй завтрак, и так день за днем. Выходные, отпуск, сплетни, слухи. Как я могла все это выдерживать? Столько лет? Когда-то мечтала: брошу все, займусь чем-то новым… И что? Меня не хотят взять даже уборщицей!

У меня был кабинет, стол, четыре мужика в подчинении. Золотые руки. Водопровод, канализация, электричество, только газом мы не занимались. И если что-то случалось, то приходили даже в воскресенье. Двоих уволили вместе со мной, но мужикам-то проще. Пан Янек сейчас дежурит на стоянке, а Анджеек, самый молодой, где-то работает по-черному.

Понятное дело, всякое бывало. Два года назад в квартире около лифта на девятом этаже нашли труп старика. Привязал веревку к двум табуреткам, так и лежал. Через месяц тело лопнуло, и вонь дошла до соседей. А еще денежные балансы в конце года, чтоб ничего не оставалось, ну и в принципе все.

Понятно, кому сейчас легко? Кого ни встречу, у всех проблемы. Столько людей поувольняли, поотправляли в бесплатный отпуск или грозят увольнением. Нет, вообще-то, я знаю одну пару, у которой все хорошо. Домик себе купили, он стал каким-то директором. Только с личной жизнью не очень, детей не могут иметь.

Сейчас новые люди нужны, а не такие отсталые, как я. Молодые, пробивные, которые все умеют делать. Все-все, от начала до конца. Один такой даже поселился рядом с нами. Снимает квартиру того самого деда. Все время улыбается и здоровается, как будто мы сто лет знакомы. А кто я ему, чтобы он так со мной здоровался?

И за маму я переживаю: она такая доверчивая. С тех пор как умер папа, сидит одна и разговаривает с фотографиями. Я ей звоню каждый день, но что толку? Столько раз ей говорила: оставь ты свою квартиру, поменяй на другую, поближе ко мне. Ничего не помогает: я здесь прожила почти всю жизнь, здесь и умру. И все в том же духе. Ну и что мне делать, если она даже слушать меня не хочет.

Хуже всего, что у меня заканчиваются деньги в банке. Да, я кое-что отложила за несколько лет. Немного, конечно, но все-таки. Думала, что-нибудь куплю: может, машину или однокомнатную квартирку Ане. Сейчас, когда ввели закон о принудительном выселении, можно дешево купить квартиру.

Пришлось все снять со счета — не буду же я у него просить деньги на сигареты и корм для кота. Ему бы это не понравилось, я знаю, любимому мужу это бы не понравилось. Состроил бы кислую рожу, стал говорить о трудностях. Нет, нет, не дождется, не буду я его ни о чем просить. Ни о чем. Я пока сама могу купить себе трусы и колготки.

Во время первого визита врач дал мне несколько советов и выписал рецепт. Во-первых, много гулять, побольше общаться с людьми, разговаривать, не думать о плохом. А во-вторых, прозак. Начала принимать, и действительно все как-то изменилось. День стал длиннее, и на душе как-то поспокойнее. Ну и ноги. Почти перестало сводить. Серьезно, не так, как раньше. Всю жизнь у меня сводило ноги, а теперь все прошло. Значит, лекарство действует.

В конце концов я начала выходить на улицу. Насмотрелась бреда по телевизору, хватит. Пётрек на работе, Аня в школе, а я иду в город. Пешком, пешком, нечего тратить деньги на автобус. Никогда в жизни я не ходила в парк, а сейчас — пожалуйста. Пройду несколько шагов, сяду на скамеечку и смотрю на людей. Все куда-то спешат, все бегом, бегом. А я? Я сижу на своей скамейке и делаю вид, что тоже чем-то занята, только присела на минутку отдохнуть.

Сначала я не могла заходить в магазины. Сама не знаю, что со мной творилось. Меня сразу начинало трясти. Входила в гастроном и думала, что могу съесть все, что лежит на прилавках. Нет, я не была голодной, и тем не менее. Или в магазинах электротоваров: мне хотелось все посбрасывать с полок. Только это бессмысленно, меня бы вышвырнули из магазина, и что дальше?

Иногда мне даже нравится ходить с Мариолей на разные встречи по поводу работы. Люди там такие испуганные. Все: и те, у кого нет работы, и те, что с нами беседуют. Тесты, мотивация, не верю я во все это. Что? Чтобы стать секретарем, нужна мотивация? Чушь какая-то.

Однажды нам раздали тесты. Хуже, чем контрольная работа в третьем классе. Никто не знал, что делать: дать списать или самому списывать.

В магазине на Мицкевича поменяли оформление витрины. Надпись на полмагазина: распродажа. Я стою и смотрю: сумки, косметика, белье и пальто. Одно мне даже понравилось. Бархатное, черное, расклешенное книзу, и воротник из серого меха. Карманы накладные, такие, как я люблю, и без пояса. Кому нужны эти пояса?

Аня меня иногда пугает. Еще год назад: мамуля, мамочка, — а сейчас? Только дурацкие наушники и полная тишина. Сколько можно слушать одно и то же? Я знаю, знаю, переходный возраст: отрицание всего, ненависть, мысли о самоубийстве и неизвестно что еще. Я тоже училась в лицее. Когда тебе семнадцать, хочется все мировые проблемы решить одним махом. Только зачем при этом меня оскорблять?

Я обожаю бархат. У меня чувствительная кожа. Как только надеваю что-нибудь бархатное, сразу же поднимается настроение. Нигде ничего не чешется, и я успокаиваюсь. Не могу понять, почему мне в последнее время постоянно холодно. Все мерзнет: руки, ноги, даже уши. Надеваю по два-три свитера, но это нисколько не помогает. Вот если бы у меня был по-настоящему теплый свитер или какое-нибудь пальто… Тогда мне точно было бы тепло.

Пётрек и Аня не переносят Титуса. Что за чушь, кому вредит кошачья шерсть, откуда аллергия? Я вообще в это не верю. Просто они не любят кошек, и все. Никто не выведет его погулять, никто не покормит, никто мне не помогает. Хотела, так получай? Только я еще другое хотела, а этого нет.

Я стала думать: почему меня не хотят брать? Должна же быть какая-то причина. У меня есть образование, опыт, а на работу не берут. И тут я прохожу мимо зеркала в прихожей, смотрю: боже, что за лицо? Глаза, волосы, кожа и усики над верхней губой. Столько лет на себя смотрю, а усиков не видела? Нет, они были, были, но не такие, как сейчас. Ну конечно, разве можно с таким лицом показываться людям и искать работу?

Недавно я была с мамой у отца на могиле. Боже, сколько новых могил появилось у забора. Ну и мама опять за свое: что надо наконец поменять надгробье, что отец всю жизнь хотел из черного мрамора, что надо посадить какие-нибудь деревья, чтобы ему не так дуло, и все такое. Когда она это говорила, я так странно себя почувствовала, как будто он еще жив. А может, он и правда где-то здесь?

Я понятия не имела, что коты столько спят. Переживала, не знала, что с ним делать. А он спал и спал себе. Проснется, походит немножко и снова спит. А потом вдруг перестал спать. Орал по ночам, бросался на шторы, не давал себя погладить. Жизнь стала невыносимой, и я пошла с ним к ветеринару. Тот его кастрировал, и сейчас он опять спит и спит. И что за жизнь у такого кота?

Усики я удалила на следующий же день. Пошла к косметичке. Сейчас есть такие новые методы, провести машинкой под носом, и все. Почти совсем не больно. Ну чуть-чуть, но оно того стоило. А косметичка меня еще спрашивает, выдержу ли я, потому что существуют другие методы, но нужно приходить несколько раз. Нашла дурочку, чтобы платить ей за каждый визит. Один раз удалила, и все дела.

Я снова пошла в тот магазин на Мицкевича. Второй этаж: белье, маечки, платья и в самом конце пальто. Я вообще не хотела его примерять. Зачем? Денег нет, так зачем мерить? А продавщица уговаривала примерить. И уговорила. В принципе, почему бы нет? Что, обязательно сразу покупать?

Я его примерила. Сидело идеально, просто идеально. Я стала выше ростом, солиднее. Манжеты, я всегда хотела такие манжеты: широкие и подвернутые. Черные пуговицы, гладкие и сверху закрыты клапанами. Ну и подкладка: мягкая, элегантная. Чудо, просто чудо.

Я вышла из примерочной и подошла к зеркалу у окна. Иду не торопясь, а в другом конце зала замечаю одного из жильцов, у которого все время засорялась канализация. Он, как только меня увидел, остановился, поклонился и говорит: Здравствуйте, пани начальник. Я ему отвечаю: Здравствуйте, — и не спеша иду дальше. Все время вижу его в зеркале: он встал, как вкопанный, и смотрит на меня. А я — ноль реакции: ко мне на кривой козе не подъедешь.

Иногда я представляю себе такую сцену. Сижу я в гостинице у моря, внизу, в вестибюле. Мы были в таком отеле с Пётреком, когда Аня была еще маленькой. Подходит ко мне брюнет и улыбается. Ничего больше, просто улыбается. Я улыбаюсь ему, мы идем наверх. Просто так, без слов, без всякого лицемерия. Идем наверх, он открывает дверь, снимает рубашку, брюки и трусы. Без лицемерия и пустых разговоров. Я это сделаю, честное слово, сделаю.

Всю ночь я не могла уснуть из-за этого пальто. Уже засыпая, видела перед глазами ценник. Я понимаю, такие вещи не могут быть дешевыми, но это уж сверх всякой меры. В пять раз дороже обычного пальто — разве это нормально? Ну, не знаю, марка, фирма и так далее, но все-таки…