Читаем Рыболовы онлайн бесплатно

Былъ апрль въ половин. Нева только еще вскрылась отъ льда. По вод, то тамъ, то сямъ, плыли большія, блыя, ноздреватыя льдины. Къ одной изъ промежуточныхъ пристаней шлиссельбургскаго пароходства подошелъ большой пароходъ, пришедшій изъ Петербурга и, шипя парами, началъ выпускать пассажировъ. Вышли на пристань четыре мужика въ рваныхъ полушубкахъ и съ большими пилами за плечами, вышла баба съ котомкой, съ закоптлымъ котелкомъ и жестянымъ чайникомъ, выпрыгнулъ и охотникъ, среднихъ лтъ мужчина, и сталъ высаживать собаку, таща ее на цпочк. Охотникъ былъ одтъ въ чрезвычайно причудливый нарядъ, состоящій изъ желтой замшевой куртки на лисьемъ мху и изъ мховой шапки съ ушами, на манеръ капора. Плоскія пуговицы куртки поражали своей величиной, были чуть не двухъ вершковъ въ діаметр и имли на себ изображенія собачьихъ головъ. Кожаные сапоги съ войлочными отъ икръ до колнъ голенищами оканчивались раструбами и походили на средневковые испанскіе сапоги. Къ охотнику тотчасъ-же бросился старикъ егерь въ заплатанной срой куртк съ зеленой облинявшей оторочкой, принялъ отъ него собаку и сталъ стаскивать съ него ружье въ чехл, перекинутое черезъ плечо.— Ивану Павловичу добраго здоровья! Первымъ изъ охотниковъ изволили обновить навигацію, заговорилъ онъ. — И Фингалка съ вами… Здравствуй, Фингалка… Кажись, Фингалка-то у васъ, Иванъ Павлычъ, немного похудлъ.

— Чудакъ человкъ. Собак худоба не мшаетъ. Нарочно выдерживалъ его зиму, чтобы не разжирлъ, — отвчалъ охотникъ и спросилъ:- Неужто и въ самомъ дл я первый на пароход?

— Какъ есть первый. Вдь вчера только и пароходы-то начали ходить. Пожалуйте сакъ-вояжецъ-то вашъ. Фляжечку не снимете?

— Что-жъ фляжку-то снимать! Велика-ли въ ней тяжесть!

Они начали взбираться по ветхой скрипучей лстниц на берегъ. Въ береговыхъ рытвинахъ лежалъ еще снгъ, деревья и кустарники были голы и не успли даже надуться почками.

— И зимой ни разу не пріхали къ намъ, какъ есть ни разу…

— Да что-же было длать при такихъ страшныхъ снгахъ? — отвчалъ охотникъ. — На лыжахъ я ходить не умю. Къ тому-же и морозы… Вдь смучали зимой двадцатиградусные морозы.

— Бда… Чистая бда. У насъ и не двадцатиградусные морозы, а по тридцати пяти градусовъ стояли. Углы отъ морозовъ трещали, право слово. Не натопиться было — вотъ до чего. Бывало, такъ въ полушубкахъ и спали. Лежу я разъ ночью на плит — вдругъ ударъ словно изъ пушки. А это морозъ объ уголъ…

— Ну?! Неужто такъ сильно?

— Съ плиты чуть не свалился — вотъ до чего. Немного погодя, опять. А потомъ въ третій разъ. А за задворками волки воютъ.

— Неужто волки на деревню приходили? — удивился охотникъ.

— За нашей охотничьей сборной избой вс ночи простаивали, — отвчалъ егерь. — Все собакъ караулили. Запахъ-то собачій чуютъ — ну, и караулятъ.

— Стоятъ и воютъ?

— Стоятъ и воютъ. Да вдь какъ воютъ-то! Въ трель.

— Съ голоду?

— Само собой, съ радости не завоютъ. Вдь на деревн всхъ мужицкихъ собакъ перели, а потомъ ужъ и къ нашимъ собакамъ подбираться стали.

— Что-жъ ты ихъ не стрлялъ?

— Позвольте… Какъ-же ихъ стрлять, коли ничего не видать? Ночь темная, зги не видать, а волкъ — онъ хоть и воетъ, но сидитъ, притаившись за угломъ, сидитъ и собаку караулитъ.

— Охотничьихъ-то собакъ не попортилъ?

— Какъ возможно попортить! Берегъ я ихъ пуще глазу. Чуть посл сумерекъ — сейчасъ ужъ выводилъ на цпочк. Да у меня, правда, зимой-то только дв собаки и было: докторова да Семена Гаврилыча.

— Прізжалъ докторъ-то зимой?

— Прізжалъ разъ, попробовалъ на лыжахъ, провалился — и ужъ больше ни ногой… А только и снга-же были! Господи! И по сейчасъ снгу въ лсу на аршинъ, гд его солнцемъ не хватаетъ, а вдь ужъ рка разошлась.

Они вышли на деревню.

— Въ сборную избу прикажете? — спросилъ егерь

— А то куда-же? Ну, что, какія у васъ въ деревн новости? — задалъ вопросъ охотникъ.

— Новый кабакъ открылся.

— Здравствуйте! Мало было. Это который?

— Да ежели дв штофныя лавки считать, то пятый. Теперича, Иванъ Павлычъ, у насъ канканерція на деревн началась. Такую водку везд продаютъ, что просто шаль. Иванъ Родіоновъ такъ воспламенился, что новое сукно въ трактир на бильярд сдлалъ. «Пущай, говоритъ, буду я на отличку…» Это передъ новымъ кабатчикомъ-то. Тотъ шарманку у себя поставилъ, а Иванъ Родіоновъ говоритъ: «Я ему органомъ носъ утру». Красныя занавски въ чистой половин на окнахъ повсилъ, въ углу купидона поставилъ. Къ каждому стаканчику кильку даромъ предоставляетъ. Новый кабатчикъ садъ на двор разводить собирается. «Пусть, говоритъ, господамъ охотникамъ будетъ въ свое удовольствіе». А Родивоновъ вчера такія слова говорилъ: «Заведу, говоритъ, маркитанта для селянокъ и дутыхъ пироговъ — пусть господа охотники кушаютъ на питерскій манеръ».

— Вотъ это хорошо. А то вдь прежде у него ничего, кром крутыхъ яицъ, на закуску достать было нельзя, — сказалъ охотникъ.

— Бикштесы съ гарниромъ будетъ стряпать, фрикадель…

— Ну, ну, ну…

— Врно-съ. «Я, говоритъ, самъ въ погибель войду, а ужъ его погублю». Это то-есть новаго-то кабатчика. Страшная канканерція! Тотъ соловья надъ стойкой въ клтк повсилъ, а этотъ канарейку. У того новая вывска съ чайниками, а этотъ говоритъ: «я, говоритъ, флагъ повшу». Теперича другъ дружку иначе и не называютъ, какъ «подлецъ» и «мерзавецъ». Иванъ Родіоновъ: «что, говоритъ, у того подлеца, какъ?» А этотъ: «новаго чего не придумалъ-ли мерзавецъ-то?» Такъ и разговоръ у нихъ. Словно у другъ дружки и имени христіанскаго нтъ. Даже и не кланяются. Встртятся — другъ передъ дружкой козыремъ. А жены ихъ такъ даже потха!.. Пройдетъ одна мимо другой — тьфу! А та ей въ отвтъ: тьфу! А разговора никакого. Вотъ оно наше новое-то заведеніе. Не желаете-ли зайти? — предложилъ егерь.

— Мимо.

— Ей-ей, водку такую даютъ, что просто одно воображеніе

— Иди, иди въ сборную избу.

— Пиво тоже первый сортъ… — продолжалъ егерь, умильно поглядывая на расписную вывску трактира и постоялаго двора, но видя, что охотникъ не сочувствуетъ его словамъ, отвернулся и прибавилъ шагу.

Май въ начал. Въ сел Ивановскомъ, на берегу рки Невы, близь пароходной пристани сидитъ, поджидая шлиссельбургскій пароходъ, пожилой человкъ въ охотничьихъ сапогахъ, съ пустымъ яхташемъ и двумя ружьями въ чехлахъ за плечомъ. Одтъ онъ въ войлочную шапку и подпоясанный ремнемъ срый, солдатскаго сукна, пиджакъ съ когда-то зеленой, но нын окончательно выцвтшей оторочкой. Онъ изрядно выпивши, покуриваетъ окурокъ папиросы, поминутно сплевываетъ и говоритъ двумъ стоящимъ передъ нимъ мужикамъ:

— Ты думаешь егерь дло плевое? Нтъ, братъ, шалишь! Егерь долженъ быть человкъ умный, да и образованность нужна. Теперича нужно знать, какъ съ собакой обойтись, какъ что… а она у хорошихъ господъ только на французскомъ діалект и понимаетъ. Такъ вотъ ты и учти… И вс эти французскія слова надо знать. Понялъ?

— Ну, и по-русски пойметъ, — отвчаетъ мужикъ въ замасленномъ зипун.

— Англійская собака, да по-русски?.. Ну, значитъ, ты не знаешь. Попробуй, прикажи ей по-русски — ну, никакого толку и не выйдетъ. Когда я егеремъ къ графу Калатуеву опредлился, я самъ такъ думалъ, анъ вышло совсмъ напротивъ. И когда графъ, дай Богъ имъ царство небесное, обучили меня иностраннымъ собачьимъ словамъ, то тутъ я и увидлъ свтъ. Русская собака — она и по-русски пойметъ, ей все равно, а попробуй ты съ иностранной… И вотъ съ тхъ поръ господа стали меня наперерывъ рвать: Игнатій, иди къ намъ. Игнатій, соблюди собаку… И всмъ угодить стараешься. Кром того, нужно вино знать. Нужно знать, что коньякъ, что ромъ. А ты отличишь-ли ромъ отъ коньяку?

— Ну, вотъ… Подъ городомъ живемъ, а не захолустные, — отвчаетъ мужикъ. — Пивали.

— Ты кабацкій ромъ отъ коньяку отличишь, а господскій теб не отличить, ни въ жизнь не отличить. Опять же ромъ есть красный и блый и обязанъ ты знать, что къ чему идетъ. Я вотъ знаю… Знаю и собакъ… Я собаку зажмурясь узнаю, стоитъ мн ее только за носъ потрогать — сейчасъ я и отрапортую, какая она. А собакъ есть можетъ статься двадцать сортовъ. Я и не одни собачьи слова знаю. Пусть господа промежъ себя по-французски заговорятъ — сейчасъ пойму. Знаю и хмельныя слова, знаю и слова объ женскомъ пол. Двадцать семь годовъ, братецъ ты мой, промежду господъ, такъ стало быть слава теб Господи… Теперь вотъ купцы среди охотниковъ появились… Съ купцомъ надо особо… Онъ особое обхожденіе любитъ и бабъ онъ любитъ круглыхъ и рыхлыхъ… У меня былъ охотникъ такой, что я за нимъ стулъ таскалъ и складной столъ… Отъ докторовъ ему вышло предписаніе, чтобы насчетъ моціону — ну, онъ и взялся за охоту. А самъ грузенъ, ходить не можетъ. Протащишь его версты съ полторы, да и посадишь на стулъ, а самъ застрлишь ему птичку, другую — ну, онъ и радъ, сейчасъ рубль въ зубы. Такъ вотъ все это, другъ любезный, надо знать, — закончилъ егерь, обернулся и сталъ смотрть по сторонамъ. — Однако, наши-то охотнички что-то не дутъ. Не сдлали-ли гд опять перепутье, да не застряли-ли?

— Не дураки выпить, надо статься? — спросилъ мужикъ въ пиджак, опоясанномъ краснымъ кушакомъ.

— Каждый охотникъ ужъ, знамо дло, выпить не дуракъ. Что и за охота, коли на сухую! Сырость, втеръ… Какъ тутъ не выпить! Того и гляди ревматизму схватишь, коли не пить. Сегодня вотъ всю ночь прохороводились. Дв четверти было у нихъ на пятерыхъ, да я шестой.

— И прикончили?

— Прикончили. На воздух да въ холодк-то вдь пьется. Опять же колбаса эта у нихъ съ перечкомъ…. селедки копченыя… Съ соленой закуской чудесно. Выпили и ни въ одномъ глаз… Поспать вотъ только теперича нужно. Сдамъ ружья, да и на боковую.

— Убили-ли что?

— Еще-бы не убить! Тетеревъ есть. Убилъ я и имъ передалъ. Хотли они въ лоттерею его промежду себя разыграть, да не знаю, разыграли-ли.

Егерь прислушался и сказалъ:

— дутъ.

Въ отдаленіи послышался колокольчикъ. Минутъ черезъ пятъ показались охотники. Двое изъ нихъ были съ собаками. Одинъ былъ для чего-то въ кавказской бурк, другой въ резиновомъ пальто, хотя погода была ясная. Егерь всталъ со скамейки и направился къ нимъ.

— Рыбки, ваша милость, изволили по дорог купить? — обратился онъ къ блокурому усачу и заглядывая въ его яхташъ.

— Жен въ подарокъ везу. Нельзя безо всего домой явиться, — отвчалъ тотъ. — Дичи нтъ, такъ ужъ хоть рыба.

— Кому птица-то у васъ досталась?

— Евстигню Петровичу. За эту птицу онъ обязанъ всхъ насъ на пароход завтракомъ угостить, отвчалъ рыжій бакенбардистъ, въ бакенбардахъ котораго торчала солома.

— А я думалъ, вамъ. У васъ что-то яхташъ-то набитъ.

— А это у меня березовыя почки въ газетной бумаг. Везу домой, четвертушку настоять.

— На березовыхъ почкахъ чего лучше! Самый пріятный настой.

— Еще-бы, и лекарственный.

Мужикъ въ пиджак улыбнулся, толкнулъ въ бокъ мужика въ синемъ зипун и сказалъ:

— Баринъ по березовымъ почкамъ охотлся, почекъ настрлялъ.

— Ты не скаль зубы-то! Не твое дло! — крикнулъ на него рыжій бакенбардистъ. — Въ хорошую охоту я по десятку птицъ стрлялъ. А теперь какая охота! Нешто теперь охота! Теперь скоро и совсмъ ее кончать надо. Николинъ день на носу. Почитай ужъ въ послдній разъ по весн и пріхали-то. А ты зубы скалишь.

— Плюньте на нихъ, Михаилъ Иванычъ, — остановилъ его егерь. — Народъ безъ понятіевъ. Нешто они понимаютъ господскій обиходъ! Собачку съ собой возьмете или мн оставите?

— Возьму, возьму. А вонъ Алексй Сергичъ муравьевъ бутылку набралъ, — кивнулъ бакенбардистъ на человка въ бурк.

— Муравьи тоже прелестная вещь для домашняго обихода. Отъ ломоты-ли, спину-ли разбить — первое дло. Надо только ихъ въ печк заморить — и когда изъ нихъ спиртъ выйдетъ — имъ тереться. Пожалуйте вашу двустволку, Алексй Сергичъ… Извольте получить. А только и двухстволка же эта у васъ новая! Прелесть одна.

— Въ летъ по муравьямъ бьетъ, — пробормоталъ мужикъ въ пиджак, улыбнулся и отвернулся.

Егерь скосилъ на него глаза и, обратясь къ охотникамъ, произнесъ:

— Покажите, господа, тетерева-то имъ… Пусть они посмотрятъ хорошенько, какой боровъ этой двустволкой убитъ, тогда и не станутъ говорить, что по муравьямъ въ летъ бьетъ. Михаилъ Иванычъ, у васъ что-ли тетеревъ-то?

— Нтъ, у меня сморчки въ яхташ. Птица у Евстигня Петровича.

— Сморчки, — снова улыбнулись мужики. — По сморчкамъ стрлять еще лучше.

— Да разв я стрлялъ, чортовы куклы! Я сморчки у бабы купилъ.

— Вотъ тетеревъ, вотъ! — возгласилъ хриплымъ басомъ высокій черный охотникъ въ клеенчатомъ пальто, ползъ въ яхташъ, вынулъ оттуда птицу и потрясъ ее передъ глазами мужиковъ.

— Пароходъ-съ, — сказалъ егерь. — Извольте спускаться на пристань. Когда изволите къ намъ опять пожаловать?

— Да разв ужъ посл Николина дня въ воскресенье на послдяхъ сюда пріхать, — отвчалъ охотникъ въ кавказской бурк.

— Ждать будемъ, ждать будемъ. Я для водки-то приготовлю черносмородинныхъ почекъ.

Охотники начали спускаться на пристань.

— Фу, ты пропасть! Бродимъ, бродимъ по лсу и полянамъ, а хоть бы ворона попалась! Гд-же птица-то? Куда она длась, чортъ возьми! — плюнулъ толстый грузный охотникъ въ высокихъ сапогахъ, подвязанныхъ выше колнъ ремнями, въ срой куртк со свтлыми пуговицами и съ зеленой оторочкой, съ франтовскимъ ружьемъ за плечами и съ яхташемъ, въ стк котораго виднлись три красныхъ гриба. — Гд-же птица-то? — еще разъ обратился онъ къ сопровождавшему его мужиченк въ рваномъ пиджак, опоркахъ на босую ногу и въ замасленной какъ блинъ фуражк съ надорваннымъ козырькомъ.

— Распугали, ваше высокоблагородіе. Очень ужъ здсь много охотниковъ ходитъ, — отвчалъ мужиченко. — Опять же теперь осенью и бабья нація тронулась за грибами въ этотъ лсъ. А за бабой солдатъ пошелъ. Сами знаете, здсь у насъ солдаты стоятъ — ну, имъ и лестно. Изволили видть даве парочку съ подсолнухами? Птица ничего этого не любитъ.

— Хоть-бы ворона, простая ворона, а то и того нтъ! — повторялъ охотникъ, снимая съ головы фуражку съ длиннымъ козыремъ и отирая со лба обильный потъ платкомъ.

— Вороны, ваше высокоблагородіе, теперь по деревнямъ цыплятъ воруютъ. Зачмъ имъ тутъ быть! Вонъ дятелъ въ сосну долбитъ. Если желаете позабавиться — стрляйте.

— Ну, вотъ… Съ какой стати я буду зря ружье коптить? Ружье у меня двсти пятьдесятъ рублей… А ты вдь повелъ меня на тетеревиныхъ выводковъ.

— Будутъ-съ. Имйте только терпніе.

— А скоро?

— Да вотъ въ глушь войдемъ. Версты дв, дв съ половиной.

— Фу, даль! Я и такъ усталъ, какъ собака.

— Такъ присядьте вотъ тутъ на пенечекъ. Въ лучшемъ вид отдохнуть можно, а я тмъ временемъ кругомъ и около грибковъ вамъ поищу.

Охотникъ грузно опустился на пень.

— Ужъ само собой у насъ здсь господская охота больше для проминажу, — сказалъ мужикъ. — Первое дло для проминажу, а второе, чтобъ выпить и закусить на легкомъ воздух. Вотъ-съ грибъ. Пожалуйте… Все-таки не съ пустымъ яхташемъ. Теперь четыре гриба будетъ.

— Я думаю, братъ Спиридонъ, сейчасъ выпить и закусить.

— Самое любезное дло, сударь. Выпейте — сейчасъ вамъ и силы поддастъ. Отдохнете на пенечк, ружьецо мн передадите, чтобы не тяжело вамъ было идти, и побредемъ мы тихимъ манеромъ къ выводочкамъ-то.

— Да есть-ли выводочки-то? Можетъ ты врешь? Трезоръ! Кушъ! Лягъ тутъ!