Читаем Рутгерс онлайн бесплатно

Последний раз я видела моего отца в марте 1961 года. Это было вскоре после его восьмидесятидвухлетия. Он не производил впечатления тяжело больного человека. Мы еще совершали вместе небольшие прогулки — отец, мать и я. По вечерам бывали гости. Оживленный разговор как будто не утомлял его. Он, как всегда, умел хорошо слушать, его все интересовало. Он старался, чтобы никто не заметил нарастающую слабость… Спустя три месяца его не стало.

Около двух месяцев я провела в Голландии. Мы о многом говорили с отцом. Я привезла с собой русские журналы и книги, опубликованные в 1959–1960 годах, в которых рассказывалось о работе отца, оценивалась его деятельность в Советской России.

В привезенных мной материалах об отце говорилось только как об организаторе Автономной Индустриальной Колонии Кузбасс, как о голландском инженере и коммунисте, которого поддержал Ленин.

А что сделало коммунистом выходца из патриархальной семьи священнослужителей Голландии? Как стал революционером талантливый инженер, высокооплачиваемый специалист, строитель Роттердамской гавани, крупный администратор колониальной Голландской Индии, представитель голландских, правительственных и частных предприятий в Соединенных Штатах Америки?

— Отец, не думаешь ли ты, что было бы интересно описать твою жизнь? — как-то спросила я его…

— Ну что ж, кое-что мы записали вместе с матерью еще много лет назад, — ответил он. — Ты можешь взять это с собой в Россию. — И, помолчав немного, добавил: — Но не делай рассказ слишком длинным. Покажи, что может сделать обыкновенный человек, если у него есть твердые идеалы и известное упорство.

Нам, интеллигенции, вышедшей из буржуазной среды, выпало редкое счастье — участвовать в величайшем историческом преобразовании мира, которое осуществили революционные рабочие.

Мнение отца никогда не основывалось на узких личных впечатлениях. Перед его глазами всегда стояла общечеловеческая цель.

Именно это и привлекало к нему людей. Не только его друзья, даже мало знакомые люди сразу проникались к нему безграничным доверием.

В каком бы обществе отец ни бывал, он, казалось, заполнял собой все. Но он никогда не подавлял окружающих своей личностью, не оттеснял их в тень. Он был чрезвычайно скромен, человечен и доброжелателен, понимал людей, стремился увидеть в них лучшее, и это заставляло людей действительно становиться лучше.

Передо мной автобиография отца — больше ста страниц машинописного текста: все в ней написано деловито, кратко, хронологически упорядочено — семейные события, путь инженера, политическая деятельность.

У меня много писем, много статей на русском, голландском, английском и немецком языках в журналах, газетах и книгах, которые отражают деятельность отца.

И наконец, у меня есть запись речи отца, пленка, которую мне прислали друзья из Голландии.

Ему был 81 год, когда, выполняя просьбу голландских комсомольцев, отец рассказал об увлекательном периоде своей жизни, о поездке через три фронта из Владивостока в Москву в 1918 году. Запись на пленку была сделана без ведома отца. И теперь я могу слышать его голос, его заразительный смех, слышать такую знакомую, с юмором речь. Я узнаю непосредственность его обращения к молодым слушателям, чувствую его все пронизывающий оптимизм.

Итак, я решила вместе с моим мужем К.С. Тринчером написать книгу об отце. Могла ли эта книга быть только строго исторической, возможно точным повествованием? Могли ли мы не поддаться желанию воскресить сцены, которые вставали перед нашими глазами, когда отец о них рассказывал?

Описывая жизнь коммуниста и инженера Рутгерса, мы стали незаметно в роли авторов, которые идентифицировались со своим героем. Мы вместе с ним входили к Ленину, присутствовали на Амстердамском бюро, вместе боролись за Автономную Индустриальную Колонию — АИК Кузбасс.

И все же в нашей книге нет ничего выдуманного. Мы старались дать правдивые образы всех названных здесь людей, старались все эпизоды передать так, как о них рассказывал отец.

Таким образом, авторы сами оказались втянутыми в повествование в третьем лице. Это нескромно. И это, должно быть, не единственный недостаток книги, написанной не литераторами. Мы просим читателя о снисхождении.

Наша цель была приблизить к читателю, особенно к молодому читателю, Себальда Рутгерса. Это нам, возможно, не совсем удалось, но мы имели смелость стремиться к этой цели.

Г. Тринчер-Рутгерс

Москва, 1967 г.

Август 1918 года. Мягко покачивается поезд Харбин — Маньчжурия. Отдельное купе. Оно кажется спасительным островком после неразберихи и сутолоки Владивостока. В купе четверо. Женщина, зажав между коленями клубок, быстро перебирает спицами. Рядом мужчина. Опершись о спинку дивана, закинув одну на другую длинные ноги, смотрит в окно. Серые глаза под высокими надбровными дугами внимательно вглядываются в проплывающие мимо зеленые, еще не тронутые осенью леса.

— Tree? forest, summer — медленно говорит он и вопросительно смотрит на двух спутников, сидящих напротив.

— Дерево, лес, лето, — переводит сосед.

Сероглазый повторяет, старательно выговаривает слова. Легкая улыбка трогает узкие губы, едва вздрагивает клинышек бородки.

— Лампа, стол, революшьен, — произносит женщина.

— Революция, — поправляет ее другой пассажир.

Урок русского языка прерывает резкий стук в дверь. На пороге офицер, за ним двое солдат. Быстрые глаза щупают лица, оглядывают элегантные чемоданы с многочисленными наклейками таможен разных стран и, встретив спокойный взгляд человека с бородкой, медленно опускаются.

— Проверка документов.

— Пожалуйста. — Мужчина достает из бумажника традиционно синий голландский паспорт. Листки испещрены рядом виз. За паспортом следует визитная карточка.

— Себальд Рутгерс, — переводит один из мужчин. — Член Королевского института инженеров Голландии, консультант железнодорожной компании Голландской Индии, его супруга. Я — переводчик, а это секретарь.

Тон офицера становится почтительней.

— Цель поездки? Рутгерс пожимает плечами.

— Новая страна. Большие возможности, концессии.

Офицер щелкает шпорами и, махнув солдатам, выходит. Четверо прислушиваются к удаляющимся шагам.

— А если бы личный обыск? — спрашивает переводчик. — Если бы у вас обнаружили членский билет социал-демократической партии, мандат Американской лиги социалистической пропаганды, резолюцию солидарности японских товарищей с большевиками?

— Сейчас я член Королевского института инженеров Голландии.

Так кто же он в действительности, Себальд Рутгерс?

В 1879 году в голландском городе Лейдене в семье студента медицинского факультета Яна Рутгерса родился третий ребенок. В честь деда, доктора теологии пастора Рутгерса, его назвали Себальд Юстинус.

По воспоминаниям, сохранившимся в семье Рутгерсов, все старшие сыновья в роде становились священнослужителями. Следуя этой традиции, отец Себальда Ян Рутгерс пошел по пути отца и, получив диплом доктора теологии, тоже стал пастором. Но через несколько лет, уже имея жену и двух детей, он понял, что избранный путь не удовлетворяет его. Как он пришел к этой мысли?

Во второй половине XIX века жизнь в стране резко изменилась. Голландия стала мощной колониальной державой. Постройка Суэцкого канала открыла кратчайший путь в колонии. Бурно развивалась торговля. Деньги хлынули в метрополию. Спекулятивная горячка охватила страну. Рантье купались в роскоши. Наряду с обогащением одних особенно явственной становилась безысходная нужда народа.

Деньги, выкачиваемые из колоний, способствовали росту промышленности Голландии. Увеличивалось количество рабочих; постепенно пробуждалось и росло их классовое сознание. Передовая интеллигенция Голландии не могла оставаться в стороне. Книги Мультатули, особенно его «Макс Хавелар» и «Письма из колоний», встретили горячий отклик среди интеллигенции и мыслящих рабочих.

Прогрессивное движение восьмидесятых годов в Голландии возглавили писатель Герман Гортер, поэтесса Генриетта Роланд-Гольст, ученый Фердинанд ван дер Хус. Они проповедовали научный социализм.

Все большее влияние приобретает блестящий оратор Домела Ньювенгейс. Бывший пастор, порвавший с церковью, он становится вождем свободомыслящих, а позднее лидером Социалистического союза Голландии.

Новые веяния доходят и до маленького села на севере Голландии, где находится приход пастора Яна Рутгерса. Все чаще чувствует он свое бессилие помочь окружающим, все чаще мысленно спорит с отцом. «Нет, ты не прав, веря, что скромность, бескорыстие, выполнение долга, терпение и доброта победят мировое зло. Да, ты учишь своих прихожан добру и помогаешь им всем, чем можешь. Но разве это изменило что-нибудь? Надо искать другие пути. Я не могу больше верить в бога, а не веря, не могу быть его служителем». С этим он пришел к отцу.

— Я хочу изучать медицину. Быть врачом — это реальная помощь людям.

Старый пастор был потрясен, но тем не менее поддержал сына. Ян Рутгерс сложил с себя сан, переехал с семьей в Лейден и поступил на медицинский факультет. Суровое воспитание, привычка к труду, к выполнению долга, полученные в отцовском доме, сослужили немалую службу. Пятилетний курс университета Ян Рутгерс заканчивает в три с половиной года. Семья переезжает в Роттердам. Скоро у молодого врача появляется практика, которая дает возможность семье жить безбедно Ян может с благодарностью отказаться от помощи отца.

Но годы лишений и нелегкого труда подорвали здоровье его жены. Мать Себальда умерла от туберкулеза, когда ему было пять лет.

Вскоре отец познакомился с начальницей школы, в которой училась старшая сестра Себальда. Имя этой девушки еще раньше было известно ему по ряду газетных статей в защиту женской эмансипации. Общие взгляды, общие интересы сблизили их, и Ян Рутгерс женился вторично. Мария Вильгельмина решила не иметь своих детей, чтобы полностью заменить мать детям мужа.

Когда Себальд Рутгерс вспоминал годы детства и отрочества, они всегда оборачивались двумя сторонами. С одной — почти неограниченная свобода и доверие взрослых, с другой — железная дисциплина и необходимость неуклонно выполнять требования отца. Никто в доме даже не мог себе представить, что можно воспротивиться воле главы семьи, всегда сдержанного, подтянутого, подчиняющего все осуществлению своих принципов.

С ранцем за спиной шестилетний Себальд важно шествует в школу. Дорога дальняя — целых полчаса. Надо пройти через центр с его оживленным уличным движением. Мальчик очень горд — немногим из его сверстников разрешается одним ходить по городу.

Себальд становится старше. Теперь ему позволено в свободное время совершать самостоятельные прогулки, бывать в гавани. Она всегда манит его. Вот показался вдали силуэт океанского корабля. Он подходит ближе, становится все больше, наконец, швартуется у стенки. Трап спущен. Веселые матросы ступают на землю. Кажется, они принесли с собой запах тропиков, видения чужих стран. Идет разгрузка. Движутся краны, тяжелые тюки выползают из трюма, подымаются вверх и покорно ложатся на землю. Человек на капитанском мостике поворачивает штурвал, и огромное тело корабля послушно движется по указанному пути.

Здесь у Себальда много друзей. Ловкого, любознательного, быстроногого мальчишку, сына известного врача Яна Рутгерса, хорошо знакомого в бедных кварталах города, радостно приветствуют и матросы, и рабочие гавани, и грузчики. Его берут с собой на катер и порой даже доверяют ему штурвал.

Хорошо еще, раздобыв лодку, вместе с товарищем по школе усесться на весла и отправиться вдоль канала или, оседлав водяной велосипед собственной конструкции, лихо прокатиться по воде под одобрительные возгласы зрителей.

Но в семье строгий закон: в определенный час быть дома. Где бы ты ни был, что бы ни делал, ничто не может оправдать опоздание. Себальд не раз прерывал веселую игру, расставался с товарищами, чтобы минута в минуту быть дома.

Научить детей во имя выполнения долга отказаться от любого удовольствия было одним из принципов Яна Рутгерса. Не случайно он любил вспоминать одну историю из своего детства.

«В селе, где мы жили, — рассказывал Ян Рутгерс, — было немного развлечений. Поэтому понятно, с каким восторгом мы, дети, встретили предложение отца нанять коляску и в одно из воскресений отправиться всей семьей на дальнюю прогулку. Мы только об этом и говорили, строили разные планы. И вот, наконец, назначенный день наступил. Кажется, никогда небо не было таким синим, утро таким сияющим. И как вкусно пахло от корзины с едой, которую мать приготовила на дорогу. А коляски нет и нет. Мы становились все нетерпеливее. И когда казалось, что терпению уже приходит конец, отец встал и сказал, что коляски не будет, что она не заказана. Пусть это будет вам уроком, сказал отец. Не слишком ожидайте удовольствий и умейте мужественно переживать разочарования».

Этот рассказ, ставший семейным преданием, на всю жизнь врезался не только в память Себальда, но и в память его детей и внуков, стал неотделим от отцовского дома.

Необычной была жизнь в этом доме у тихого канала, где, к удивлению всех знакомых, прислуга ела за одним столом с хозяевами.

Деятельность Яна Рутгерса выходила далеко за пределы работы практикующего врача. Он занимался и социальными проблемами — борьбой с алкоголизмом, с проституцией, проблемами семьи и воспитания.

Кроме того, он проводил физиологические исследования влияния разных продуктов питания на человеческий организм и проверял их на себе и жене. Результатом его изучения физиологии сексуальной жизни была книга «Сексуальная жизнь мужчины».

Особенно пристальное внимание доктор Рутгерс уделял вопросам регулирования рождаемости и гигиены брака. Его организаторская и пропагандистская работа в этой области имела большое прогрессивное значение. Еще до наших дней во многих городах Голландии: в Амстердаме, Роттердаме, Лейдене и других — имеются дома имени доктора Рутгерса, где молодые супруги могут получить медицинские советы и указания.

Наряду с этим Ян Рутгерс увлекался идеями социалистов-утопистов — Сен-Симона, Фурье, Оуэна. Он и сам написал социалистическую утопию «Год 2000».

В гостиной Рутгерсов можно было встретить немало интересных людей. Здесь возникали дискуссии, обсуждались социальные проблемы, велись политические споры. Детям всегда разрешалось присутствовать. Вначале это смущало гостей, но хозяин дома считал, что слушать разговоры взрослых детям полезно, и на них перестали обращать внимание.

Сильное впечатление произвел на Себальда Домела Ньювенгейс. Из его уст мальчик впервые услышал имя Маркса. Иногда Ньювенгейс читал вслух отрывки из писем, полученных от его друга Энгельса или от Элеоноры Маркс.