Читаем Русалочка онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Если бы однажды вы остановились на ночлег в Кройссене, то уверен, наутро вы бы наверняка потратили часок-другой, гуляя по его живописным улочкам. Вы обязательно почувствовали бы аромат свежеиспеченного хлеба и резкий запах немецкого табака, исследуя закоулки в самом сердце города. А в одном из переулков, скажем, в Хабергассе, вы могли бы заметить заурядную простушку в сером ситцевом платье и белом переднике.

Возможно, вы бы и внимания-то не обратили на эту обыкновенную скромницу, прошли мимо, и никакая мысль не посетила бы вас, и ничто внутри не шевельнулось. И правильно, сколько таких самых что ни на есть обыкновенных девиц можно отыскать, обойдя всю Германию, да и в провинциальном Кройссене их – пруд пруди! Однако если бы вы все же заговорили с этой скромницей, скажем, поинтересовались, как у нее дела, то она бы с удовольствием рассказала вам последние слухи, а то и измучила бы вас окончательно подробнейшей историей своей нелегкой жизни.

Но та простушка, которую я встретил давным-давно в Хабергассе, не была особо разговорчивой. Понурая, если не потерянная, она прислонилась к крыльцу своего небольшого фахверкового домика с широкой верандой, непонимающим взглядом рассматривающая прохожих. Бледное ее лицо удивляло своей пустотой, и, пока я задавал свой вопрос (не помню, какой точно; что-то наподобие: «Не подскажите ли, как мне выйти к рынку?»), она молчала так, как не молчал никто и никогда. Это было какое-то абсолютное, «тотальное» молчание, она точно оцепенела: не дышала, не слышала и не видела ничего, что происходило вокруг. А затем она густо покраснела и убежала в дом. Я долго смотрел ей вслед, а после не поленился расспросить ее соседей, что же это за пугливая дикарка повстречалась мне посередь Хабергассе в самом начале осени 1882 года.

Ее звали Фридой, и она была портнихой. Ее соседкам было сложно сказать о ней что-нибудь еще: просто потому, что Фрида не представляла собой ничего особого, да и вообще ничего собой не представляла, если говорить совсем уж честно. Однако меня почему-то заинтересовала эта портниха, и последующие несколько дней, пока я находился в Кройссене, я не раз пытался познакомиться с Фридой поближе. И каждый раз она изрядно молчала, прежде чем убежать или же выдавить из себя пару слов, смущаясь и краснея.

Не буду рассказывать, чего мне стоило узнать, что же мучило эту портниху из Кройссена. Истина начала открываться мне лишь через много лет моих изысканий, в 1912 году: как ни странно, о простушке из Хабергассе мне поведали в Копенгагене, в одном из самых его злачных трактиров. Рассказчик был действительно на высоте: вероятно, он добавил к этой истории многое от себя, то, чего не было и быть не могло, однако рассказ получился на славу. История портнихи из Кройссена показалась мне такой удивительной и необычной и, в то же время, напоминала все те истории, что я слышал раньше в своих путешествиях. В ту же ночь я переложил этот чудесный рассказ на бумагу, и к тому времени реальная история уже окончательно потерялась, запутавшись в кляксах моих чернил.

Одно я знаю точно: Фрида родилась в Кройссене в 1857 году. Об этом мне поведал ее отец: с ним, седым от горя, меня свела судьба спустя почти шесть десятилетий, уже в 1915 году, после смерти Фриды. Он был стар и абсолютно одинок, однако все еще работал хирургом и проводил операции, не смотря на свой преклонный возраст. Мы встретились в мюнхенском госпитале, и он без устали говорил о своей дочери, вспоминал ее детские годы. Каждый раз, когда он произносил ее имя, он на секунду закрывал глаза, точно ярчайший свет слепил его, и голос его дрожал. Однако он держался, и лишь в тот момент, когда мы прощались, по его щекам покатились слезы.

Собственно, потому я и уверен в том, что детство Фриды прошло в Кройссене, в этом тихом городке на севере Баварии. Она родилась в том самом доме с широкой верандой в Хабергассе, ее мать умерла при родах. Когда же Фриде исполнилось пятнадцать, она осталась в Кройссене одна: ее отцу предложили работу в Мюнхене, и он уехал в баварскую столицу.

Должно быть, вас интересует детство Фриды: эти пятнадцать лет, проведенные рядом с любящим отцом, беззаботное и бесконечно счастливое время. Но стоит ли рассказывать о той Фриде, беззаботной и счастливой? Ведь тогда в Хабергассе я встретил совсем другую Фриду, разбитую, опустошенную горем, и именно такой она запомнилась мне. Это молчание, эта пустота в каждой черте лица: надо думать, она раскаивалась, что пятнадцатилетней девочкой отказалась ехать с отцом, кляла себя за то, что не смогла тогда побороть в себе этот детский каприз. Испугалась ли она в ту пору большого Мюнхена или же пыталась остановить отца таким образом? Боюсь, этого нам не узнать никогда.

Так или иначе, Фрида была до корней волос скромна, и это отличало ее от всех прочих простушек из Хабергассе, да и от самого приторно-пошлого Хабергассе. Точно гнилой грецкий орех, все или почти все скромницы кажутся нам девственно-чистыми и лишенными всякого греха, пока мы не избавимся от этой милой и до безобразия лживой скорлупы. Какими похотливыми помыслами набита такая вот заурядная простушка: она мечтает менять кавалеров, точно элитная парижская проститутка, или же вертеть своим любовником, подобно заправской содержанке. Такие тихони в мечтах рисуют себя величественными львицами, роскошными фрау, однако Фрида была чрезвычайно далека от похотливого зуда девственниц-простушек и приторной жажды богемных дам. Все ее помыслы были чистыми, безгрешными, все ее мечты кружились вкруг честного и благородного рыцаря на чистокровной андалузской кобыле: свою девственность она берегла, точно хрупкую ливанскую розу.

Это странно, но мне запомнилось ее лицо. В мельчайших подробностях. Странно потому, что я едва могу вспомнить сам Кройссен. Но с другой стороны, объяснимо: горе, что сидело внутри Фриды, выделяло ее среди других скромниц из Хабергассе. Надо сказать, Фрида была достаточно милой. Конечно, она, обаятельная простушка, не дотягивала до блеска лощенных немецких Fr"aulein, но была вполне себе обаятельной. Аккуратный носик, живые глаза цвета спелой груши – все это, безусловно, и в сравнение не шло с парижскими помадами и игривыми мушками-родинками, но ведь ей и не хотелось сверкать, точно соборная паникадила. Она горела подобно маленькой лампадке: мягкий свет, не искаженный перегибами стекла или хрусталя. Хотя… Правильней было бы сравнить Фриду с надломленной спичкой: маленький комок серы на самом ее конце исправно горит, да вот только сама спичка слишком коротка для того, чтобы разжигать ею огонь в камине. Одна из многих подобных, но выделяется в коробке своим изъяном.

Мало что в этой жизни интересовало Фриду: простушка из Хабергассе жила точно в коконе, отгородившись от окружающего мира, пугающего ее, маленькую и беззащитную, своим размахом. Она не расставалась со своей швейной машинкой, и найти еще хоть что-нибудь, что пришлось бы ей по нраву, было крайне сложно. Разве что, она любила оперы: в особенности, Вагнера. Достать билеты на премьеры было крайне тяжело, потому Фрида с большой охотой соглашалась шить костюмы для Маркграфской Оперы, зная, что благодарный распорядитель выпишет ей пригласительный. Вагнеровские оперы она знала наизусть; вместе с их сказочными героинями она переживала все беды и невзгоды: возможно, потому, что ее собственная жизнь была крайне скудна, если не безлика.

Что можно было бы еще сказать о ней, спросите вы. Все то, о чем рассказал я ранее, могло бы относиться к каждому, и совсем не делает исключением бедняжку-портниху из Кройссена. Предупрежу вас сразу, что и дальше речи о чем-то необычайном и непредсказуемом не пойдет: мой рассказ о человеке, а человек крайне ожидаем и предсказуем. Разве что некоторые найдут что-то неожиданное в себе. Как я, к примеру. Встретив Фриду в октябре 1882 года, я и не думал, что все следующие годы буду снова и снова вспоминать это кричащее молчание.

Тогда, в середине октября 1882 года, я не знал, что почти три месяца назад в жизни простушки из Хабергассе произошло то, что сломало ее еще больше, нежели расставание с отцом и годы одиночества.

Бури в Кройссене были делом нечастым. Есть на земле такие места, на которые осерчала природа, вспомнить хотя бы несчастную Флориду. Ураганы, наводнения, землетрясения – о чем только не пишут в берлинских газетах. На Кройссен же бури сходили не с разгневанных небес, а с газетных полос, и были то совсем иные бури. Никакого тебе всеразрушительного ветра или града с куриное яйцо: только сплетни, однообразные и скучные. Дипломатические интриги, скандалы в дворянских семьях, казнокрадство и взяточничество бюргеров.

Заправские сплетницы, те самые, что целыми днями роились в Хабергассе и перемывали косточки без исключения всем, от прохожих до Господа, ездили за свежими новостями в Пегниц или в Байройт. Чаще в Байройт, ведь этот живописный городок в полутора милях от Кройссена знал весь свет Европы: здесь долгое время жил Вагнер, здесь он написал своего знаменитого «Парсифаля», здесь же «Парсифаль» был впервые поставлен по завещанию композитора в 1882 году. Именно тогда и началась наша история: в июле 1882 года, когда в рамках известного на всю Германскую империю Байройтского фестиваля мир увидел долгожданную премьеру «Парсифаля», последней вагнеровской оперы.

Думаю, несложно представить, как встрепенулся провинциальный Кройссен летом 1882 года, когда на несколько дней внимание всей европейской богемы было обращено к соседнему Байройту. Премьера была назначена на 26 июля, но еще за месяц в каждом закоулке Хабергассе неугомонные сплетницы вздыхали и охали: «Видели ли вы новые аллеи в Байройте?», «Не знаете ли, где остановился кронпринц?», «Правда ли, что на премьеру пожалует русский царь с семьей?» и прочая, прочая. У любого, кто, к несчастью, в ту пору оказывался в Хабергассе, начиналась страшная мигрень.

Но в одном, безусловно, все эти пресловутые сплетницы были правы. Господи, как же изменился Байройт за неделю до премьеры «Парсифаля»! Старинный уездный городок превратился в культурный центр всей Германии, если не Европы. Живая музыка, гастролирующие артисты, литературные салоны и знаменитые на всю Баварию ярмарки и выставки – все это обрамлено вычищенными до блеска бульварами, свежей зеленью аллей и парков, заново выбеленными фасадами домов в центре города. Повсюду восторг, гостеприимство и отменное баварское пиво: жизнь фестивального Байройта на неделю превратилась в настоящую сказку.

Желающих попасть на Байройтский фестиваль было настолько много, что провинциальный городок не смог вместить всех гостей: многим пришлось расположиться в пригородах Байройта, чем, кстати, с пребольшим удовольствием воспользовались те, кто предпочитал тишину или же дешевизну. Надо сказать, имперские власти и тут постарались на славу: между Байройтом и пригородами были пущены дополнительные экипажи, да и в самих городах карет прибавилось.

Вот тогда наступил черед ликовать городкам и деревушкам, соседствующим с Байройтом. Жители пригородов взахлеб обсуждали, какой гость, не нашедший себе приюта в Байройте, пожаловал в их дыру. Кому-то достался министр финансов, кто-то получил курфюрста с семьей, а в Кройссен, по слухам, должен был пожаловать датский консул с женой.

Всего лишь за день о таинственном консуле было сложено столько легенд, что хватило бы на пару фольклорных сборников. Нашлась добрая сотня людей, утверждавших, что они лично знакомы с консулом: их показания чуточку расходились, но все они клялись и божились, что неведомый гость – еще тот плут и обманщик, что в постоялый двор его пускать нельзя и что приедет он вовсе не для того, чтобы насладиться Вагнером, а для того, чтобы шпионить и сеять интриги. В одном лишь никто не сомневался: консул обязательно окажется престарелым брюзгой в замусоленном мундире, скупым до невозможности, а его жена непременно будет заносчивой зазнобой, скандальной и капризной.

Каково же было удивление кройссенских сплетниц, когда из экипажа, остановившегося в Хабергассе, вышел ослепительный красавец тридцати лет, одетый по последней моде, с еще более молодой спутницей-блондинкой в открытом до неприличия платье. Толпа зевак все еще ждала, когда из экипажа появится брюзга в мундире, но последние сомнения были развеяны, когда навстречу молодой паре выбежали два лакея и начали перетаскивать многочисленные чемоданы из экипажа в постоялый двор. В постоялом дворе консул не задержался: сделав все необходимые записи в гостевой книге, он вместе со спутницей уехал кататься по городу.

Вы не представляете, какое началось волнение: глянешь со стороны – будто бунт. Кто-то начал утверждать, что на безымянном пальце у красавца-консула не было кольца, кто-то вспомнил, что видел роскошную блондинку в обнимку с каким-то ландграфом на первой полосе одной из мюнхенских газет. Для разрешения споров выкрали из постоялого двора гостевую книгу: действительно, у консула и его спутницы были разные фамилии, а значит, датский красавчик был холост и потому еще более привлекателен.

Так или иначе, консула звали Эрик Стормгард, и теперь об этом знал весь Кройссен. В постоялый двор он вернулся поздно, громко ругаясь при этом со своей спутницей. На следующий же день он завтракал в одной из блинных в Хабергассе в одиночестве, совершенно не обращая внимания на многочисленных воздыхательниц, внезапно заполонивших совсем не популярную до этого забегаловку. Стормгарда стали наперебой приглашать в различные заведения, зная, что за ним потянется целый рой поклонниц, однако консул предпочитал завтракать в той самой ничем не примечательной блинной в Хабергассе. Здесь, за одним из старых, обшарпанных столиков, и состоялась первая встреча простой кройссенской портнихи и датского консула.

За день до этого, 20 июля, все баварские газеты писали о невероятном скандале в актерской труппе Байройтского театра. Платье, сшитое на заказ в Париже, не подошло Амалие Матерна, оперной диве, исполняющей партию дикой красавицы Кундри. То самое платье, в котором заклятая грешным чародеем Кундри в окружении цветочных дев пытается соблазнить Парсифаля.