Читаем Руль истории онлайн бесплатно

Несколько месяцев назад мне предложили поучаствовать в дискуссии «Запад, Восток и Россия. Образы мышления, способы существования». Она проводилась на страницах альманаха «Литературные кубики». До меня в дискуссии уже сказали свое слово два автора.

Один из них сосредоточился на том, что мы Восток; нас роднит с Востоком страсть к достигаемым тем или иным образом, пусть хоть алкоголем или анашой, измененным состояниям сознания. Ибо мы не терпим американской равнодушной приветливости, скучной приземленной организованности, американцы для нас — «чудовищные персонажи», а мы склонны к немотивированным авантюрам: вот приехал человек в аэропорт лететь по важному делу, узнал, что в роще неподалеку много грибов, плюнул на поездку и пошел по грибы — как прекрасен такой человек!

Другой автор затвержено упирал на то, что мы Запад, только мерзейший из возможных: не свободные люди, а недавно отпущенные на свободу рабы, и потому дурим, чудим, гадим и ленимся, под любым предлогом отлынивая от простого труда.

Ныне развелось множество таких специальных дискуссий, когда умные люди долго спорят по принципу «Это зеленое!» — «Нет, это квадратное!» Очень часто на поверку оказывается, к тому же, что у одного из спорщиков врожденная идиосинкразия на зеленое, а другой в младенчестве ушиблен чем-то квадратным.

Если трудолюбивого, рачительного крестьянина, всей душой болеющего за повышение урожайности и надоев, некий городской знаток сельского хозяйства спросит: «На ком лучше пахать — на животном с коротким хвостом или на животном с длинной шерстью?», и даже, постаравшись заинтересовать собеседника в своей игре, добавит: «Ты только скажи — я тебе это животное куплю!», поселянин лишь плюнет и примется хлеборобствовать дальше хотя бы на том, что есть. Время дорого; не дай Бог, дожди пойдут — успеть бы с уборкой…

Но вот интеллигент, которому до урожаев дела нет (без еды, мол, все равно не останусь, магазин в шаговой доступности, а на крайняк адресная гуманитарная помощь из-за бугра подоспеет), с радостью ухватится за возможность учинить очередной умственный турнир.

Действительно, на каком?

Ведь для характеристик выбраны изолированные, ничего не определяющие признаки. Отталкиваясь от них, можно гадать до бесконечности, так и сяк доказывая городу и миру, что пахать, конечно же, сподручнее на той скотине, у коей хвост короток… да нет же, пахать сподручнее на тех, у кого волос длинен… Главное — ни в коем случае не проговориться конкретно: вол. Или лошадь. Или, скажем, коза. Потому что безграмотность того, кто скажет «коза», станет очевидна любому. А еще потому, что вообще любое конкретное решение прекратит разговор — но вот этого-то интеллигент не допустит ни в коем случае, ибо вне бесконечного гадательного разговора его как бы нет. И красоваться нечем и негде, и гуманитарную помощь получать, коли урожаи иссякнут, не за что.

Примерно так же воспринимается и спор относительно того, чем сподручней улучшать россиян: измененными состояниями сознания или упреками в рабстве. Послушаешь такое, почитаешь — и вновь закрадывается, что основная функция интеллигенции — это и впрямь не более чем обеспечение информационного хаоса, нагнетание неопределенностей.

Это можно понять. В конце концов, интеллигенция есть социальный слой, по самой сути своей занятый исключительно производством информации. А у нас же рыночное производство. Чем больше информации произвел — тем слаще покушал. А уж имеет эта информация хоть какое-то отношение к реальности или нет — на рационе не сказывается.

Что толку без конца говорить друг другу: надо не так, а этак… На уровне бытовом всяк мало-мальски взрослый человек понимает, что будет, если такие разговоры день за днем заводит, например, подруга жизни. Какой такой футбол, когда ковры не чищены? А почему от тебя опять вином пахнет? Почему ты такой бесхарактерный? Когда я за тебя выходила, ты казался совсем другим! Говорила мне мама… Понятно, что эти песни лишь в самом лучшем случае закончатся мирным разводом, а вообще-то можно без затей и в тыкву схлопотать — за все добро, которое хотелось сделать, улучшая близкого человека… А еще может сосед зайти и сказать: какие, блин, ковры? Ты мужик или хто? Айда ко мне телик врубим, «Зенит» играет и ящик пива на балконе припасен. Изменим состояние сознания!

Вот и все жизненные альтернативы: сварливая дура-жена и тупой алкаш-приятель. Выбирай.

Почему-то с народами и странами мы ведем себя в рамках именно этой альтернативы. Либо с попугайской неутомимостью перечисляем недостатки, будто они от одного лишь перечисления могут превратиться в свои противоположности. Либо объявляем недостатки достоинствами и ждем, что от такого снисходительного к себе отношения они облагородятся и засияют, будто золоченые. То есть ведем себя ровно как алкаши-приятели, которым, в сущности, лишь бы выпить. Ну, или как сварливые жены, получающие кайф не от того, что достигается реальный результат и жизнь меняется к лучшему, а от самого процесса каждодневного перебора упреков и ответного получения в тыкву; видимо, это наилучшим образом дает нам возможность полюбоваться собой: во как мы хотим подонку добра и во какой он и впрямь подонок.

Наблюдаемые нами недостатки и достоинства народов и стран являются лишь пятнадцатыми, а то и двадцатыми производными долгого блуждания причин и следствий в веках. И уж во всяком случае причины заключались не в коротком хвосте и не в длинном волосе. Не в том, что одни «рабы», а другие «чудовищные персонажи». Все это как раз не более чем куцые, однобокие описания следствий.

Хрестоматийный пример. Оказавшись с семьей в тонущей лодке, правильный европеец первым делом, скорее всего, будет спасать своего ребенка. Потому что дети — цветы жизни, потому что ребенок беспомощнее любого взрослого, потому что в ребенка вложено так много усилий, потому что ребенок — это шанс на бессмертие. Правильный китаец в той же ситуации начнет, скорее всего, с отца — потому что отец дал жизнь и воспитание; потому что детей можно других народить, а отца другого себе не смастеришь даже в пробирке; потому что отец стар и слаб, но мудр, и без него в жизни, как в потемках… В индуизме я не спец, но не исключаю, что в предложенной ситуации правильный индиец может начать с матери; во всяком случае, очень легко представить себе систему априорных ценностей, в рамках которой именно такой выбор будет абсолютно верным и добродетельным.

Крайне существенно вот что: и та, и другая, и третья позиции оправданны, и не скажешь, какая из них лучше. Нет критерия, который позволил бы взглянуть на проблему как бы объективно, то есть извне культуры, взлелеявшей ту или иную модель поведения.

Вне культуры — начать спасение с себя.

Это-то и будет не слепое подчинение замшелым предрассудкам, а как раз таки современная общечеловеческая ценность.

Вопрос: а с кого начнет правильный россиянин?

Ответ: всяко может быть.

Это не шутка. И правильность такого ответа объясняется даже не трюизмом — люди, мол, разные, а тем, что Россия — страна, где внутри политических границ по-прежнему, как и в СССР, с большим или меньшим успехом ладят друг с другом несколько культурных и даже цивилизационных очагов. И даже если продолжать Россию делить — не поможет. Из-за того, что распаду предшествовало несколько веков перемешивания, невозможно будет доделить ее до того, что люди разных культур получат свои компактные территории проживания. Для достижения такого результата не делить понадобится, а массовыми депортациями развлекаться; а это нынче уж никак невозможно.

Подобных стран почти что и нет больше. Сформировавшиеся на базе католицизма, протестантизма, ислама империи (Испанская, Британская, Османская и пр.) распались, и границы новых государств прошли как раз по линиям цивилизационных или хотя бы этнических разломов. О распаде сформировавшейся на базе конфуцианства Китайской империи, принявшей обличье Народной Республики, речи всерьез пока не идет, а скорее всего, и не пойдет — слишком уж доминируют численно и цивилизационно на ее территории собственно ханьцы. Меньшинства не составляют и четверти населения, они действительно меньшинства.

Сформировавшаяся на базе православия Российская империя, перевоплотившись сначала в СССР, а потом в РФ, несмотря ни на что сохраняет покамест жизнеспособность, и разумной альтернативы продолжению ее существования на колоссальном пространстве северной Евразии, как там к Москве и ее Рублевке не относись — нет.

Империя — это не беззаконный расстрел герцога Энгиенского и не «Зиг хайль». Не армады танков и не всесилие спецслужб. Такими сомнительными радостями вполне могут время от времени тешиться и мононациональные государства. Империя — это единый календарь там, где еще недавно было много разных древних календарей. Империя — это единое светское право там, где рядышком уживаются несколько разных религиозных правовых систем. Империя — это единая экономика там, где внутри одной политической границы оказалось несколько принципиально разных ландшафтов — пустыня и тундра, необъятные горные массивы и раздольная равнина на пол-материка.

Чем-то, значит, конфуцианство и православие работают в качестве межцивилизационных склеек лучше, чем любая из ветвей западного христианства и чем ислам.

А что происходит с людьми разных культур, когда они трутся бок о бок и волей-неволей смотрят, как соседи, ничуть не уступая им, вполне себе справляются с жизнью? Справляются на основе разных, отличных одна от другой систем ценностей? Спасают из тонущей лодки кто батьку, кто матушку, кто чилдрененка?

Помимо многочисленных и явных преимуществ, которые такая жизнь дает, она порождает и серьезнейшие проблемы.

Когда люди изо дня в день наблюдают непохожих на себя, и при том по крайней мере не менее славных и не менее успешных, чем они сами, они начинают сомневаться в единственной правильности, в высшей избранности своей системы жизненных приоритетов. Религиозных ли, светских — все равно.

Но для априорных приоритетов сомнения — это смерть.

В качестве защитной реакции неизбежно возникают либо агрессия (делай как я, гадина, а не то…), либо равнодушие (да пошло оно все, надо о себе думать, а не витать в облаках…).

Агрессию приходится сдерживать силой. А вот равнодушие силой не поборешь. Что ты сделаешь с человеком, которому на все плевать, кроме самого себя? И, главное, он ведь, как правило, сам этому не рад. Имея за душой лишь эту нехитрую общечеловеческую ценность, люди чаще всего и накладывают на себя руки от бессмысленности бытия. Человек сам склонен до последнего бороться с собственным равнодушием — пусть и самыми экстравагантными средствами, если иные не помогают.

И, значит, можно предположить, что многие исстари возникшие наши страсти — например, страсть к измененным состояниям сознания — одной из существенных своих причин имеют не что-нибудь, а попытку вновь обрести уверенность в себе и в своих, собственной традицией вскормленных жизненных ценностях. Передохнуть чуток от постоянной неуверенности в своей правоте. Ведь без ощущения правоты ни один нормальный человек, на самом-то деле, и шагу ступить не может, без него жизнь не в радость и хоть волком вой с тоски. Тяга к изменению сознания у нас обусловлена совершенно специфической задачей — хотя бы время от времени отрешаться от сомнений в своей цивилизационной состоятельности. Сомнений давних, застарелых, фоновых, а идейной чехардой последнего века еще и усугубленных.

Уважительная это причина?

Еще как!

Можно ее победить каждодневной руганью?

Да никоим образом! Наоборот. Тот, кто будет пытаться уговаривать отбросить жизненно необходимую отдушину, сущностную энергетическую подпитку, непременно начнет восприниматься как враг. Попробуйте уговорить человека не есть или не дышать!

Но достоинство ли это наше?

Да никоим образом! Недостаток, конечно. Слабость! Но как от нее избавиться?

Только повышая устойчивость собственной системы ценностей, вооружая ее такими несомненными элементами, чтобы сомневаться в них не приходилось. Отысканием неких общих для всех неоспоримых приоритетов. Это, конечно, труднее, чем ругаться, как сварливая жена. И, конечно, благороднее, чем с показным дружелюбием хлопать по плечу и говорить: хочешь быть дураком и чудить, пока остальные работают и покоряют себе мир? Имеешь право! Этим-то ты нам и ценен!

Конечно, тем, кто покоряет мир себе, конкурент очень ценен, когда он не делом занимается, а дурит. Реализует, чтоб не скучать от монотонной организованной жизни, свое право на непредсказуемые чудачества.

Или вот возьмем такие заморские сласти, как свобода слова, права человека и прочее то да се.

Что говорить… Преприятнейшие штучки. Но возникли они в очень маленьком уголке мира и в очень специфический момент.

А именно в небольших, этнически и идеологически однородных государствах. После того, как там вдоволь, в течение нескольких веков, куражились над всеми инакомыслящими и, так сказать, очистились. После силового разрыва с католицизмом, когда разрыв тот сопровождался отнюдь не шутейными, не парламентскими, а вполне погромными акциями. После кромвелева «красного террора» и реставрационного «белого террора». После почти поголовного уничтожения или изгнания гугенотов (тех же единокровных французов, которые отнюдь не «понаехали тут» — спокон веку рядом жили!). После истребления и изгнания евреев, маранов, морисков католическими королями Испании. После нескончаемых религиозных войн, а в конце концов — всеевропейской Тридцатилетней войны, после которой, как отмечал еще Тойнби, Европа навсегда устала от идеологии — и махнула на нее рукой, приняв с устатку: кого власть, того и религия. После годов, когда «гильотина работала, как швейная машинка»…