Читаем Ручей старого бобра онлайн бесплатно

В небольшом железнодорожном поселке, на опушке глухого, нетронутого бора, живут Алексей и Николай Колобовы. Нелегка их судьба: умерли родители, не заладилась личная жизнь старшего брата. Все хлопоты по дому, заботы об Алексее падают на плечи школьника Николая. А тут еще история со старым одиноким бобром из лесного ручья…

Много воли и непреклонности приходится проявить мальчику, чтобы поддержать брата в трудную минуту, отстоять свое право на занятие любимым делом — восстановлением вымирающих бобровых поселений.

О том, как мужал характер Коли в столкновении с первыми испытаниями жизни, о людях, которые помогли ему оставаться честным и справедливым, до конца отстаивающим свои убеждения, и рассказывает повесть «Ручей старого бобра».

⠀⠀

Председатель Ра́гожского поселкового Совета предложил мне остановиться в доме Колобовых на Лесной улице.

— Просторно, жителей всего два брата — Алексей Кузьмич, инженер из депо, ну и Колька. Устроитесь хорошо, если вы, конечно, того… не подвержены в отношении зеленого змия. — Он поднял руку и выразительно щелкнул пальцами у самой шеи.

Лесная — улица очень широкая, поросшая травой, скорее сельская, чем городская. По сторонам тянутся огороды, и в глубине дворов, за деревьями, зарослями малины и крыжовника, видны однообразные бревенчатые дома, крытые шифером или жестью. Только окраска крыш, занавески и резные наличники сообщают каждому дому свое, отличное от других выражение.

Вдоль улицы идут телеграфные столбы; миновав поселок, они торопятся исчезнуть в лесу, за железнодорожной линией. У столбов на короткой привязи пасутся козы. Изредка коза тряхнет головой, как бы отгоняя беспокойство, которое, собрав со всего света, несут телеграфные провода.

Цвет тротуаров — нежно-серебристый, от тополиного пуха. Козы на эту мерцающую пуховую пелену смотрят недоверчиво, сметая ее желтыми бородами: им нужна трава, кора, ветки, все остальное ни к чему. Но пух сразу же налетает снова.

Дом Колобовых на Лесной улице последний по левому порядку. За ним в стороне — депо, двухэтажное кирпичное здание школы, а дальше лес, старый, дремучий, на десятки километров.

Тут, у края поселка, тихо и спокойно. Говорят, иногда перед рассветом на опушку выходят лоси; постоят, поглядят на блестящие рельсы и скроются.

Я пересек двор, постучался и, не получив ответа, открыл незапертую дверь. В летние сени сквозь щели между досками пробивался дневной свет. У стены стояли две большие бочки с крышками, придавленными камнями.

Дверь в комнату была открыта, и я увидел человека лет тридцати — тридцати пяти, задумчиво сидящего у обеденного стола боком к двери. Лицо у него худое и болезненное, волосы растрепаны, губы растрескались, белки глаз красноватые.

Он причесался маленькой гребенкой и, отбросив ее, снова взъерошил волосы обеими руками. Услышав мои шаги, он обернулся, и на лице его установилось странное, раздражающее даже выражение старательного актера, который, играя веселую роль, непрерывно думает о другом: что вот жена его не любит; или, как ни верти, получки до конца месяца не хватит; или что-либо еще в таком роде.

Мускулы лица изображали нечто вроде улыбки, а глаза оставались тревожными.

— Постоялец? — спросил он почти скороговоркой. — Дело хорошее, милости просим… Сейчас закусим в честь…

Он выбежал на кухню, вернулся с чугуном горячей картошки и миской соленых огурцов, открыл шкаф, поставил на стол стопки и большой графин.

Казалось, Алексей Кузьмич только теперь заметил, что графин пуст, потряс им и развел руками:

— Финансы, как на грех, у Кольки…

В поселковом Совете меня предупредили о слабости — «горе горьком», как выразился председатель, — старшего Колобова, но я растерялся и протянул деньги.

— Зачтем как аванс, — пробормотал он, направляясь к выходу.

Лидо ого сразу потеряло неестественно оживленное выражение; жесты, мелкие и суетливые прежде, приобрели степенность.

Я остался один в комнате и мог поразмыслить о своих делах.

Меня демобилизовали месяц назад после шести лет армейской службы: сперва на фронте, а потом в войсках, после победы расквартированных в Австрии. До войны я занимался журналистикой и еще напечатал в газетах и журналах несколько рисунков.

Никто из друзей не обратил внимания на эти первые работы. И я был несколько удивлен, когда неожиданно меня разыскал профессор Крыжин, старый известный график, и предложил заниматься со мной:

— Пока вы настолько ничего не умеете, что невольно кажется, будто за внешней беспомощностью этой скрывается нечто небезынтересное; так кажется матери, что, заговорив, ребенок ее сообщит миру невесть какие мудрости.

Учеба шла удовлетворительно, и к весне сорок первого года я окончательно решил переменить специальность.

Но это был сорок первый год.

В армии я рисовал, только когда лежал в медсанбате, поправляясь после тяжелой контузии. Да еще имелся у меня альбом набросков уличной жизни Вены.

С этим почти невесомым багажом я рискнул все-таки пойти к Крыжину, готовый, конечно, к любому приговору. Профессор посоветовал, используя пособие по демобилизации, отправиться в небольшой городок — небольшой, чтобы можно было изучить его основательно, — и рисовать, рисовать, сколько хватит сил, «сцены провинциальной жизни». Он же и назвал мне поселок Рагожи.

— Был я там, дай бог памяти, лета от рождества Христова тысяча восемьсот девяносто восьмого. Из академии на этюды ездил, и воспоминания остались пленительные.

…Алексей Кузьмич отсутствовал минуты три-четыре, не больше, и вернулся в сопровождении мальчика лет четырнадцати со строгим и, как мне показалось в первый момент, неприязненным выражением лица.

— Главкома встретил, значит, «не состоится», — кивнул он в сторону мальчика. — Знакомьтесь: Колобов Николай. Так сказать, главный Колобов.

Мальчик насупился, сжал рот, отчего на его лице сильно выступили скулы, и молча кивнул.

Мы сели к столу.

Алексей Кузьмич ел с неохотой, изредка почти не прожевывая, глотал горячую картошку. Братья поглядывали друг на друга, стараясь сделать это исподволь, незаметно, и лица их при этом сразу менялись, «освещались» изнутри, как вдруг освещается погруженная в сумерки комната.

В эти мгновения на лице Алексея Колобова проступало еще одно, новое выражение. Лицо делалось угрюмым, как у тяжелораненого, уже понимающего, что ему грозит, и одновременно не то чтобы более человечным, а просто очень человечным.

— Что мы имеем в лице главкома? — продолжал Алексей. — Во-первых, сумасброда…

— Да перестань ты, — спокойно, без негодования, перебил Николай, видимо радуясь тому, что старший брат немного оживился.

— Могу и перестать, вы сами увидите. Прошлый год, невзирая на тройки, посвятил все силы натаскиванию почтенной собаки Мины, ничем не опороченной в прошлом, на грибы…

— И натаскаю! — перебил Николай.

— И натаскал! — продолжал старший брат. — Только Мина делает стойки исключительно перед мухоморами. Она их, между прочим, чувствует за версту и, почуяв, бежит, как гончая за зайцем. И сейчас, обратите внимание, как воет ночью на луну или звезды: очевидно, унюхала на одной из них мухомор. Воет и ест, а от несения прочей службы отказалась.

Николай еле заметно улыбнулся.

Алексей Кузьмич облегченно вздохнул, невольно показывая, как важно было для него успокоить брата, и продолжал более громко, словно заглушая другой, трудный и безрезультатный разговор:

— А прошлый год вычитал, что где-то в Индии к древнему камфарному дереву слетаются бабочки и летают до сумерек, образуя удивительнейший хоровод.

— Не в Индии вовсе, а в Китае, — поправил Николай.

— Пусть, — согласился брат. — Так он раздобыл в Воронежском ботаническом саду камфарный лавр, высадил вон там у школы и три месяца пролежал на брюхе, ожидая, пока слетятся бабочки.

— Дождался? — спросил я.

— Ревмокардита, правда в легкой форме…

После завтрака Николай проводил меня в комнату. Тут стояли койка, прикрытая плащ-палаткой, стол, два табурета; было чисто и светло.

Мальчик шагнул к двери, но не вышел, довольно долго стоял насупившись, наконец, не поднимая головы, предупредил:

— Вы с Алексеем не пейте. — Не давая мне ответить, сердито добавил: — Если пить будете, съезжайте лучше!

— Я не буду.

— Честно?

— Честное слово!

Николай взглянул мне в глаза, как бы проверяя истинную цену обещания, и вышел.

В окне открывался двор — сад и огород, а дальше — опушка леса.

Огород был хорошо обработан. На грядках зеленели ростки огурцов, картофельная ботва, капустная и помидорная рассада. У ограды росли розовые, белые и фиолетовые лупинусы, или свечи, как их еще называют.

Во дворе появился Николай с лопатой в руках и стал окапывать яблоньки. Со стороны улицы к ограде подошла школьница, высокая, стройная, в коричневом форменном платье с черным фартуком, оперлась грудью на ограду и позвала:

— Коля!

У девочки было красивое, но несколько надменное лицо.

Коля вонзил лопату в землю, отер руки и тоже шагнул к ограде.

Разговаривая, девочка перебрасывала сумку из руки в руку и встряхивала головкой с длинными черными косами.

Потом небрежно кивнула Коле и пошла своей дорогой. За тополями, образующими здесь сплошную стену, она остановилась, невидимая Николаю, присела на скамью и долго сквозь листву смотрела на мальчика. Лицо ее потеряло всякие следы надменности. Вдруг девочка схватила сумку и убежала.

⠀⠀

Я прожил у Колобовых всего пять месяцев: два в первый мой приезд и три летом следующего года; срок недолгий, но осталось чувство, как будто эти пять месяцев — целая эпоха в моей жизни. Случилось это потому, может быть, что в Рагожах я впервые после армии встретился со сложностями мирного существования, и там я держал очень важный жизненный экзамен, а главное, потому, что было нечто очень забирающее за сердце в характерах обоих братьев, в их отношениях, в самой атмосфере разладившегося, но лишенного всякой фальши дома.

Я твердо держал слово, данное Коле, и нашим с Алексеем отношениям это не повредило. Иногда, чаще всего в состоянии жесточайшего самоосуждения, Алексей заходил в мою комнату и рассказывал о себе, брате, о «всяческой заячьей путанице существования», как он выражался.

До конца сорок второго года старший Колобов служил танкистом — механиком-водителем, а потом — по специальности, военинженером.

Как-то Коля принес коробку с орденами и медалями.

— Братнины, — пояснил он и в независимой позе прислонился к стене, искоса наблюдая за мною. — У Алексея их три, — добавил он нарочито небрежным тоном, когда, перебирая награды, я вынул медаль «За отвагу». — Они лучше орденов.

— И я так считаю.

Услышав ответ, Николай просиял.

…Придя с фронта после тяжелого ранения в сорок четвертом году, Алексей стал руководить восстановлением депо; вскоре он женился на Алле Глеевой, на которую заглядывался еще в мирные годы, и построил для своей семьи дом.

— Все удавалось, — вспоминал он те времена. — До странности удавалось.

Но такая «странность» продолжалась недолго. Какой-то ревизор обвинил Колобова в том, что собственный дом построен им из казенных материалов. Дело было глупое, ложное, но затянулось оно на год с лишним.

В разгар следствия прокурор — кстати говоря, совершенно убежденный в невиновности Алексея — вызвал Аллу.

Еще с порога кабинета она нервно сказала:

«Имейте в виду, в дела Алексея я не вмешивалась, не вмешиваюсь и вмешиваться не буду, и говорить со мной не о чем!»

«Но вы же близкий человек ему. Имеете вы внутреннее убеждение: виновен ваш муж или нет?»

«Какие могут быть убеждения, если я ничего не знаю! — упрямо повторила она. — Говорить со мной совершенно не о чем!»

Вспомнив этот эпизод, Алексей пожалел, что рассказал его, и торопливо пояснил:

— Вообще-то она хорошая женщина.

— Хорошая?

— Слабая только, не борец. Не всем же быть борцами!.. — Подумав, удивленно и задумчиво добавил: — Правда, Николай, тот ее с первой минуты невзлюбил. Я считал, она ему будет вроде матери, отчасти поэтому и поторопился. И Алла первое время очень хотела, чтобы все шло по-семейному. А он…

— У Коли есть, мне кажется, нюх на людей.

— Конечно, — кивнул Алексей. — На черное и белое — безошибочный. А вот посложнее если… Нетерпимый он, что ли, слишком…

Дело Алексея перешло в Москву, а в это время Алла подала на развод и, получив его, меньше чем через месяц вышла замуж за Шиленкина.

— У него, у Шиленкина то есть, старая любовь с Аллой, — не глядя на меня, пояснил Алексей. — Пришел с фронта, и вспомнилось.

После развода Алексей не рассорился с Аллой, и они продолжают иногда встречаться: не часто, правда, потому что муж Аллы служит инспектором районо и живет в районном центре, километрах в пятнадцати от Рагожей.

Однажды, к концу первого месяца жительства у Колобовых, я услышал громкие голоса, вышел в коридор и почти столкнулся с полной, молодой еще женщиной в белом легком платье без рукавов, которая сперва показалась очень привлекательной, красивой даже. Она вся была в ямочках — ямочки на локтях, на щеках, на подбородке, — стройная, с большими серыми глазами и волнистыми волосами влажноржаного, очень живого оттенка.

— Алла Борисовна Шиленкина, — представил Алексей.

Она прошлась по комнатам уверенно, хозяйкой, и, улыбаясь, говорила:

— При мне было лучше. Я ведь мастерица вырезать из бумаги. При мне салфеточки везде были, кружевца, всё веселее. — Алла мельком взглянула на Алексея и спросила — Правда, веселее?

Он помрачнел и не отозвался.

В комнатах, при более ярком электрическом свете, Алла не казалась такой красивой. Красота уже уходила, отцветала, и в глазах проглядывал жадный вопрос: «Нравлюсь ли я еще, есть ли во мне то, что было раньше, надолго ли эта сила?»

Она знала, что я причастен к художеству, и вдруг среди разговора спросила:

— Нарисуете мой портрет?

Мне захотелось получше разобраться в ее характере, и я согласился.

— Сейчас начнем?

— Можно сейчас.

Позируя, она непрерывно говорила, главным образом о себе.