Читаем Рубль – не деньги онлайн бесплатно

Эллочка Киселева была обыкновенной советской девушкой и училась в Ленинградской книготорговой школе. Заведение готовило высокопрофессиональных продавцов для Ленкниги и было для Эллочки первой ступенью в облюбованный ею блистательный мир.

70-е годы не радовали ни обилием, ни разнообразием, а что касается печатных изданий, так вообще «полная засада». На полках магазинов обширной сети Ленкниги в изобилии стояли труды классиков марксизма-ленинизма, увесистые романы о сталеварах, шахтерах, целинниках и прочих героях труда. Особое внимание уделялось работам деятелей дружественных социалистических стран мира – они были изданы на плотной мелованной бумаге, а муаровые переплеты прикрыты суперобложками. Цены, конечно же, соответствовали великолепию предлагаемых экземпляров. Так, например, речи пламенного монгольского революционера и вождя Юмжагийна Цэдэнбала оценивались почти в пять рублей, на которые советский гражданин мог свободно жить неделю – правда, без роскошеств, но и без Юмжагийна Цэдэнбала.

Чтобы приобрести недосягаемых, но вожделенных Ахматову или Пастернака, следовало долго пастись на стихийных книжных рынках, один из которых был организован и регулярно действовал во дворе магазина № 7 «Подписные издания», или брать штурмом уличные прилавки в Катькином садике, дождавшись праздника «Книжная весна». В какой-то мере спасали «макулатурные книги» – их можно было купить по талонам без сутолоки и давки. Но ведь интересы читающей публики не исчерпывались «Тремя мушкетерами» и «Собакой Баскервилей»! Так что линия поведения и обучения Эллочкой Киселевой были выбраны верно.

По окончании Книготорговой школы она поступила в Институт культуры на соответствующее отделение и устроилась работать в изумительный магазин «Книги социалистических стран» на Невском. В ее руках сосредоточились те рычаги управления, о которых только можно было мечтать. Не деньги привлекали юного товароведа, а возможность разменять свой доступ к дефицитным изданиям на необходимые товары и из других жизненных сфер, как-то итальянская обувь или балыковая колбаса. Но это было тоже очередной ступенью! Полное «эльдорадо» наступило, когда Эллочка с дипломом в зубах вошла в Академкнигу. Отдел старой книги на иностранных языках оказался вершиной благополучия Киселевой. Сидя в тесной клетушке с окошечком, она правила миром.

Появились свои покупатели – это были художники, переводчики и артисты. Появилась возможность приобретения не только товаров, но и услуг. Эллочка стала завсегдатаем модных концертов, нашумевших спектаклей и недоступных выставок, а уж в престижных ресторанах она просто открывала двери ногой. То, чего не могли обеспечить для нее деятели культуры, обеспечивали книжные спекулянты, суетившиеся между Академкнигой и Сайгоном с утра до вечера. Книги в руках Эллочки, как по мановению волшебной палочки, превращались в любые мирские блага, а она уже чувствовала себя диспетчером при их распределении.

Особенно выделялся из толпы книжных менял и перепродавал некий Ульмах, личность очень говорливая, грязноватая, вечно суетливая и лохматая, как неандерталец. Его «Жигули» 6-й модели прочно занимали место под окнами магазина – казалось, он даже там ночевал. Салон машины был забит иконами, книгами и импортными сигаретами. Может, там была и валюта, но Киселеву это не волновало. С помощью Ульмаха Эллочка создавала такие дивные цепочки, что приходилось прощать ему и грязные ногти, и перхоть на мягкой замшевой куртке. Кем он был и откуда взялся на самом деле, Ульмах говорил много и сбивчиво, поэтому все можно было считать враньем, от первого до последнего слова, тем более что он постоянно намекал на причастность к неким высшим слоям общества.

И вдруг в один прекрасный момент Ульмах пропал, как сквозь землю провалился. Не было ни его самого, ни его машины. Эллочка не горевала, но потом краем уха услышала смутные разговоры среди книжных «жучков» – то ли уехал в Америку, то ли посадили.

Прошло еще пару замечательных лет, высветившихся в трудовой биографии Киселевой новой квартирой и тремя шубами. Но однажды она поняла, как скучно ей стало. Скучно и тесно. Все доступно, все подвластно и хотеть больше нечего. Эллочка задумалась: чего бы пожелать? И придумала – надо эмигрировать. В Союзе все охвачено, надо теперь завоевывать США! Потряся свое генеалогическое древо, быстренько накопала там еврейскую веточку, подтвердила ее с помощью серии «Забытые сокровища» издательства «Аврора» и маханула за пределы родной страны.

Первые полгода занималась тем, что крутила в изумлении головой по сторонам и тихо ахала, потом искала и нашла квартиру в городе своей мечты Нью-Йорке, потом шерстила все торговые точки, а потом поняла… Места приложения ей здесь нет. Никому не нужны дефициты, никто не бежит за ней, чтобы обменять десять банок крабов на билеты в театр или талон к модному протезисту, никому не нужны итальянские сапоги – здесь все есть. Проклятый капитализм! Это порочное изобилие лишило ее смысла жизни и уверенности в себе. В небольшой удобной квартире на Брайтон-бич Эллочку накрыла страшная черная депрессуха. Надо было срочно искать врача – это ей посоветовала новая подруга и соседка Эрика.

– Знаю я такие случаи, – сказала она. – Смотри, в окно не сигани!

И назвала адрес клиники.

Хмурым зимним утром Эллочка вышла из дома и кутаясь в белую лисью шубку, отправилась на поиски так необходимого ей спасительного места. Люди, шедшие навстречу, шарахались, поскольку никогда не видели на улицах Нью-Йорка женщин в мехах. Она производила на прохожих впечатление почище медведя с балалайкой. Найдя нужный дом, Киселева еще раз сверилась с бумажкой, которую ей всучила добрая Эрика, и поднялась в лифте на 3-й этаж. Пройдя прямо по коридору, она уперлась в двери, рядом с которыми светилась табличка: «Прием ведет доктор Ульмах».

Эллочку госпитализировали с диагнозом «нервная горячка».

– Врешь, – убежденно сказал Гарик, – таких зарплат в Советском Союзе не бывает.

– Ну что мне, землю есть или справку из бухгалтерии тебе принести?

Они сидели в комнате Гарика за письменным столом и пили мартини. Вместо привычных интеллектуальных разговоров речь с самого начала зашла о деньгах, а вернее об их нехватке. На стипендию не разгуляешься, поэтому Катя перешла на заочный и пошла работать. Теперь обсуждались преимущества трудящихся перед студентами.

– Тогда получается, что ты в денежном выражении от меня немногим отличаешься, – гнул свое Гарик.

– Отличаюсь. На 22 рубля 50 копеек.

– Вот представь себе, Катька, женился бы я на тебе…

– С ума, что ли, сошел?

– Это допущение, не перебивай. Вот предположим, женился, а у нас твоя зарплата, моя стипендия и ребенок…

– Давай сразу к эпилогу, – все-таки перебила его Катя. – Мы бы сдохли.

– Значит, надо идти работать, – осенило Гарика.

– Я уже и пошла.

– Да нет, мне надо. Я придумал: пойду на «Скорую», там по графику, ночами.

Катя встала и прошлась из угла в угол, чтобы размяться. Задумчиво посмотрела на друга детства и спросила:

– Вот скажи мне, Макаров, чего тебе не хватает? Мы же не живем по остаточному принципу… При полном безденежье на тебе цейсовские очки, а на мне – австрийские сапоги, пьем мы мартини и только позавчера ходили на Алисию Алонсо. Пока есть наши родители…

– Ты подошла к самому главному, котенок! Именно родители! А я хочу своих денег, а не родительских! – Гарик почти кричал. – Летом поеду в стройотряд!

– До лета еще дожить надо, – резонно заметила Катя.

Гарик враз погрустнел. До лета еще был целый учебный год. Девять месяцев будут тянуться долго, а влюблен он сейчас, и в девушку Снежану, с которой он только недавно познакомился. Хотелось ошеломлять дорогими ресторанами и театрами именно на начальном этапе отношений. Это Катьке можно было честно признаться в том, что кошелек пуст – она знает его, как Облупленного, всю жизнь, а никакой девушке не сообщишь о таком конфузе. Болгарке – тем более…

– Доживем, – сказал Гарик не особо радостно, – а пока пойду на «Скорую». Ребята говорят, что там благодарности всякие.

– От кого? – поинтересовалась Катя.

– Как от кого? От больных. Я же не санитаром устроюсь, все-таки последний курс, врачом возьмут. Вон Никита там уже месяц, ему аж 200 рублей перепало в первую же неделю от какого-то дедка.

– Ну-ну, – неопределенно хмыкнула подруга. – Рвач твой Никита, и своего не упустит. Стыдно с больных деньги брать, у нас медицина бесплатная.

– Мы все помним про клятву Гиппократа, – торжественно начал Гарик, – и никогда…

– Это ты никогда, а твой дружок всегда, не взирая на Гиппократа, – подвела черту Катя. – Пойду я домой, уже первый час ночи.

Когда она ушла, Гарик еще долго обдумывал сложившуюся ситуацию и пришел к выводу, что прав. Стыдно здоровому взрослому мужику брать у родителей деньги. С этой сладкой мыслью он и уснул.

На «Скорую» Гарик все-таки оформился и когда уходил на первое свое ночное дежурство, мама пыталась вручить ему с собой термос и бутерброды.

– Мамочка, я поем, у меня деньги есть, – отговорился взрослый сын, сжимая в кармане плаща единственный рубль.

Ехали по первому адресу, и Гарик, настроенный на боевые подвиги и получение наград за них, был расстроен неимоверно: их бригаду отправили к девятикласснице, которая сожрала пачку пятерчатки назло родителям. Девчонке всучили кувшин со слабым раствором марганцовки и пока она блевала в ванной, пили чай. Следующий вызов был на несчастный случай с летальным исходом: пьяный мужик решил спуститься по решетке лифта с шестого на первый этаж.

Все вызовы были скучными и бездарными в медицинском отношении, и начинающий врач Макаров впал в отчаяние. Все мысли были только о пирожках и стакане кофе с молоком. Он любовно поглаживал последний рубль в кармане и пытался не заснуть. Складывалось тоскливо и утомительно. Ближе к утру отправились по звонку сильно перепуганной бабульки. Ожидался труп. Бабулька жутко верещала, повторяя через слово «Ироды проклятые!», и еле смогла объяснить, по какому адресу надо ехать. Вызвала ли она милицию, так никто и не понял.

Переступив порог квартиры Гарик сразу снял плащ и пристроил его на вешалку. Деловито осведомился:

– Где больной?

Пред ним убегал вдаль пыльный извилистый коридор, а прямо перед носом крутилась маленькая седая бабка с перемотанной полотенцем головой. Она и откликнулась.

– Больная-то я! С ними разве здоровой будешь?! Пьют, гады, а у меня уж все изболелось!

– Бабушка, с вами давайте потом, – перебил ее Гарик строго, – вы же говорили, что «убили ироды». Кого убили?

– А что это ты, доктор, так со мной? Какая ж я тебе бабушка?! Я только в бардаковский возраст вошла!

За спиной тонко захихикала медсестричка и грубо загыкал санитар с носилками. Гарик, еле сдерживаясь, упирал на свое.

– Ведите в комнату.

Но когда они все вместе в эту комнату вошли, то не только трупов… За столом, где были свалены вперемежку пустые бутылки и остатки закуски, восседал небритый мужичонка в обширных фиолетовых трусах. По щекам он размазывал обильные слезы, которые стекали на тощую грудь вместе с чем-то красным, а у его ног валялся еще один, правда, в майке, но без чувств. Он громко храпел. Под ним растекалась кроваво-алая лужа. По комнате плавал плотный бурый дым с запахом перегара.

– Это что? – грозно спосил Гарик, зажав двумя пальцами нос.

– Убил я брательника, – признался хлипкий, не переставая подвывать.

– Как же вы его убили, если он храпит? – удивился Макаров.

Санитар выступил вперед.

– Георгий Владимирович, что вы с ним политес разводите, милицию нужно вызывать, пусть их обоих в вытрезвитель забирают.

– А кровь? – недоуменно спросил Гарик.

– Да какая, к лешему, кровь! – возмутился опытный санитар. – Они из томата пойло свое гонят. – И поторопил: – Поехали-поехали! Дышать же нечем…

А в дверях из-за плеча подпрыгивала маленькая соседка и кричала:

– Прав не имеете уезжать! Вы клятву гиппопотама давали!

Санитар двинул мощным плечом и оттеснил старушку «бардаковского возраста».

Гарик опомнился только в машине. Сунул руку в карман плаща – заветного рубля не было.

Володя Гутман свалил первым. Саша, может, и поехал бы с ним, но то да се, какие-то вечно причины (или поводы?), чтобы не бросать СССР ради исторической Родины. Сначала Александр учился в институте, после института – распределение… Правда, остался в Ленинграде, но опять же, секретность… А кто с ней, родимой, выпустит?

Старший брат все время агитировал, взывал к воссоединению семьи, разливался про дивный климат, вечное солнце, бирюзовое море и свежайшие продукты. Конечно, надо бы уже решиться, тем более что по Володьке он очень скучал… Но все лень проклятая – документы собирать, квартиру продавать… В общем, морока сплошная. И для начала младший Гутман задумал съездить просто в гости. Он страшно устал – от работы, от пестрого калейдоскопа девиц, а главное, от неопределенности. Нет, надо точно ехать и провести там рекогносцировочку. Вдруг, и правда, дозреет, чтоб воссоединиться с братом, его семьей и государством Израиль? Работа ведь будет нужна, желательно по специальности… Хорошие программисты везде нужны!

Гутман собрался основательно: помимо двух отпусков и отгулов взял месячишко за свой счет, экипировался по последней моде, чтобы никто, не дай бог, не подумал, что он бедствует, и сделал модельную стрижку за безумные деньги в салоне на Петроградской.

Володя с женой встречали его в аэропорту Бен Гуриона и первое, чему удивился по дороге Гутман, это самой дороге – гладкой, с хорошим покрытием и четкой разметкой, а второе – пальмам, которые росли не в кадках, а из земли. Машина у брата была небольшая, зато японская, такую в Союзе могли иметь только члены правительства или бандиты, а уж никак не простой служащий.

– Что у тебя с волосами? – спросил брат, не успели они отъехать. – Надо будет тебя к своему парикмахеру отвести.

Саша обиделся, но промолчал. Как ни в чем не бывало, обратился к жене брата:

– Лиличка, ты мне парадонтоз мой глянешь? Развивается или на месте стоит?

Родственница была стоматологом, но здесь, открыв свой кабинет, стала и протезистом, и хирургом, и пародонтологом. Деньги хорошие, но она со своей специальностью и в Ленинграде на паперти не стояла.

Лиля важно кивнула в знак согласия, а братец начал странным извиняющимся тоном объяснять, почему они живут не в Тель-а-Виве и не в Иерусалиме. Саше, честно говоря, было до лампочки, и он не прислушивался. До него только долетало «… город- спутник…», «… налоги…», «… свой дом…».