Читаем Рубин Good (СИ) онлайн бесплатно

Андрюс Ли

studio2003@rambler.ru

От Автора

Все знают имя Робин Гуда, а его подвиги стали синонимом борьбы с богатыми и властолюбивыми негодяями. Но если этот герой именно вы, а не вымышленный литературный персонаж? Каково тогда будет ваше поведение? Каковы тогда будут ваши мысли и поступки? Что вы станете делать, если местом вашего рождения является XX век, а не глубокое средневековье, с его повальной жесткостью и равнодушным отношением к правам человека?

Павел Рубин решает эту проблему по-своему. Он дитя славной советской действительности, напичканный идеалами добра и справедливости по самую макушку. В сложившихся обстоятельствах Павла выручает только его самоирония, безусловное идеологическое воспитание и, конечно же, крепкое физическое здоровье. Кроме того, он мастер спорта по стрельбе из лука, а такое искусство никогда не пропадет даром, тем более там, где царят жестокие нравы, и звучит лязг мечей и грохот щитов.

Описание идет от лица главного героя. Это как бы его дневник, читая который каждый из нас может заново переосмыслить рождение таких исторических лиц, как Робин Гуд.

Идея романа заключается в том, что человек всегда в какой-то степени жертва того воспитания, которое получил. Герои, как и подонки, это зачастую всего лишь следствия наших культурных достижений или подлых дел...

В романе имеются сноски (к отдельным страницам). К сожалению, формат Самиздата не позволяет оформить их должным образом. За что прошу у читателя снисхождения и прозаической милости. Ага... :)

РУБИН GOOD

Фантастический роман

Эпизод первый - вступительный.

Он показывается место действие романа, в котором положено находиться всякому натуральному герою.

К берегу подошли тихо, едва касаясь веслами соленой глади воды. Вынырнули поутру из тумана, толканули сушу хищными клювами драккаров и высадились на большую землю, словно демоны из преисподней.

- Все сжечь! - не мешкая, повелел главарь. - Чтобы духу живого не осталось!

И дух потянулся наверх, к облакам, прожорливо обласканный пламенем: дух чужой жизни, дух переваренной пищи, обугленных руин, паленой соломы и горячей людской плоти. Дома горели как факелы, воткнутые в землю для пущего озарения темного мироздания. Их сожгли быстро. Быстрее сгорали только одинокие купеческие корабли и утлые лоханки рыбаков, неспособные оказать никого серьезного сопротивления.

Мужчин, готовых сражаться насмерть, рубили нещадно, будто навсегда вычищали отвоеванный земельный надел от поганых иноземцев и сорняков. Лязганье тяжелых мечей, грохот сшибленных щитов и гулкие удары увесистых боевых топоров, всаженных в жилистое человеческое мясо по самый обух, двигали стрелки часов на свой особый лад, отмеряя ход времени неслышным бегом секунд...

...А время летело ходко, как уведомление на тот свет. Оно мчалось без оглядки, из века в век, к предначертанному концу эпох, словно гигантское пушечное ядро, устремленное в приплюснутый зенит ради вящего беспредела развороченного пространства - время дешевых распрей, сиюминутной славы, время жалких побед и величайших поражений.

Это была кровавая бойня, занятие для скотобоев и скотов, суровое ремесло, сродни беспросветной пахотной работе. Работа тяжелая и опустошительная, как набеги озверевших варваров с далеких окраин обнищавших империй. Это была непреходящая борьба за наживу, за крупицы золота и звон серебра. Столь серьезное дело требовало от исполнителей могучего здоровья, адской выносливости и волчьей прыти. Оно заставляло бедняков и богатеев принимать решения на скорую руку, вопреки здравому смыслу и мудрым заветам предков.

Безжалостная рубка не утихала ни на минуту.

В этой бойне терялись короткие крики о пощаде и тщетные мольбы к небесам. Небеса молчали, слышался только грохот обрушенных крыш и шумный гул пламени. Разбой не нуждался в огласке и болтливых свидетелях. Убийство являлось главным уделом существования, безоговорочной печатью ада и зла. Другой картины мироздания не наблюдалось, поскольку время принадлежало жестоким хозяевам. Оно не ведало иного языка, кроме языка каленого железа и приговоров к смерти. Мир был разрушен. Он был раздавлен раз и навсегда, как навозная муха под башмаком угрюмого лорда.

Кто осмеливался перечить, живо оказывался на том свете - с перерезанным горлом или вспоротым животом. Тем же, кто умел причинять ответные раны, обнаруживая непокорность и чуток завидного бесстрашия, оказывали особые почести. Таким несговорчивым парням ломали ребра и вздергивали на ближайший сук, дабы другим неповадно было выступать героями там, где должны царствовать одни победители, а не толпы свободных ремесленников и землепашцев.

Пленных не брали, не желая отягощаться лишней обузой и хлопотами. Людей резали и забивали, словно тупой бессловесный скот.

Между делом, сатанея от густого запаха крови и абсолютной безнаказанности, кидались на любой женский визг, на каждое женское тело, подобно одичавшему зверью.

Женщин насиловали повсюду, где только настигали: в сараях, распаханных огородах, разоренных домах и чуланах. Их насиловали в родительских опочивальнях и прямо на улице, посреди грузных коровьих лепешек и куриного помета. Задирали подолы, рвали ткань, сдирали одежды, жадно лапали заскорузлыми пальцами причинные места, подминали трепещущие жертвы, тискали их за груди, грубо и умело раздвигали белые коленки и в три счета освобождали собственные чресла от избытка адского семени.

Этому занятию отдавались безудержно - по-скотски, покуда кровь в жилах не переставала кипеть от похоти и длительного морского воздержания.

Покончив с плотскими утехами, хладнокровно продолжали погром, оставляя скрюченных от боли и срамоты девок и жен на волю завтрашнего дня, обогатив их вчерашние семейные ценности новым греховным опытом.

Впопыхах грабили все без разбору. Хватали, хапали, волокли, растаскивали и прибирали к рукам уйму раскиданного шмотья, нехитрый хозяйственный скарб, деревянную утварь и визжащих под ногами свиней.

Напоследок, глумясь и потешаясь, смачно харкая багровой слюной, кучно обступили небольшой молельный храм. Оттуда доносились иступленные вопли и громкие завывания. Здесь напрягать мозги особо не стали: сходу обложили обитель пухлыми вязанками хвороста и тотчас подпалили. Огонь взметнулся немедля, охотно, жарко и высоко, как будто издревле тут и хоронился.

Озаренные снопами искр, в дыму и пламени, будто черти на раскаленной сковородке, с шумным треском вышибли дубовые двери, и принялись рубить ораву выбегающих людишек зазубренной сталью клинков.

Затем, с хохотом и прибаутками, подхватили на руки пару испуганных монахов и под изуверское улюлюканье полусотни широко распахнутых глоток намертво пригвоздили несчастных к стенам собственного храма. Гвозди были отменные, не ржавые, толстые, как восковые свечи на алтарях и к тому же весьма приличной длинны. Эти гвозди ковались из хорошего железа, их сработал весьма искусный кузнец. Они ладно входили в мягкие тела священнослужителей, визжащих от боли не хуже свиней.

Когда все было кончено, место недавнего человеческого поселения выглядело кровавым месивом, над останками которого поднимался густой смрад выжженного пепелища.

Эпизод второй.

Он приводит любознательного человека к пониманию собственной бренности и хрупкости перед колоссальным ликом природы. В этом месте также вполне сносно излагается некоторая разница между волками и овцами, сущность которых не претерпела значительных изменений с тех самых пор, как в бездонной яме Вселенной заморгали первые огоньки криминальных созвездий.

Рубин сидел прикованный к длинному веслу драккара. Перед ним, как на ладони, располагалась дымящаяся груда жаркого пепла - все, что осталась от небольшой прибрежной деревушки. За дымом и пепелищем виднелось широкое поле, засеянное золотистой рожью, и далекая полоска леса. Рубин был гребцом, одним из немногих, что сидели рядышком. Люди вели себя затравленно и молчаливо, поскольку смерть витала где-то недалече, отправляя к небу последние ошметки чужой разоренной жизни.

В такой компании хотелось удавиться. Это были отбросы общества, народ дикий, разнообразный и подавленный, сбитый в единую кучу, словно ворох потрепанных манекенов с ярмарки вчерашнего счастья и залежалых женихов. Мужчины сидели безропотно, словно на обширных поминках давно усопшей родни, и вполне добросовестно дышали друг другу в затылок. Дышали, как было заведено со времен Адама и Евы, выделяя углекислоту и метановые соединения куда больше, чем следовало приличным людям. Никакого шевеления, никаких толкований. Народ держал язык за зубами, упорно цепляясь за обломки ускользающей надежды: что кровь и смерть, что подлая чаша сия обойдет их стороной.

В общей массе преобладали хмурые ремесленники из Саксонии. Среди них, словно у себя дома, расселись бородатые английские сукновалы и троица вшивых испанских вилланов. Чуток подальше примостилась парочка чумазых маркитантов родом из южной Франции. Оба щерились бездонными черными ртами, где не хватало передних зубов и гуманного влияния цивилизованной стоматологии. Тут же, возле несчастных французов, словно грязные тыквы на грядках, торчали головы нескольких итальянских мореходов. Рядом опасливо приподнимались и опускались лопоухие котелки четверых беглых авантюристов из польских краев. Эти шустрые паны, чья пшекающая речь набила оскомину, держались неприметно и обособленно, словно тараканы за печной трубой.

Справа от шляхтичей, вдоль низенького борта, сидели мусульмане. Их было шестеро - шестеро незадачливых торговцев верблюжьей шерстью из Азии. Они напрягали мозги с натугой, почти со скрипом, зато непреклонно и основательно. Они взвешивали ситуацию на свой торговый лад, на мнимом безмене, однако каждый ясно понимал, что при любом коммерческом раскладе прибыльные дивиденды находятся далеко отсюда.

За ними сидел невысокий, но крепенький богомолец по имени Дафни из Нидерландов. Он любил поминать имя божье всуе - по любому поводу, но бог не отвечал ему, только подбрасывал все новые и новые испытания.

Рядом с Дафни находился узкоглазый японец. Звали его Такеда. Это была экзотическая личность, под стать пришельцу из космоса. Как он попал на корабль, оставалось полной загадкой. Он занимал место на корме, в точности там, где викинги устроили отхожее место, опорожняясь в воды мирового океана безо всякого стыда и совести. Японец выглядел гордым соколом, у которого отняли язык и крылья еще при самом рождении. Норманны много раз гадили у него под носом, демонстрируя тем самым полный круговорот дерьма в природе, однако восточная невозмутимость этого смуглолицего парня превосходила человеческую гнусность на все сто процентов.

Большинство гребцов посматривало на царивший кругом бардак безучастно, пустыми веждами вконец пришибленных тварей. Эта пестрая компания привыкла к виду смерти с раннего возраста, так что еще одна полусотня изнасилованных женщин, мертвых детей и порубленных на куски мужчин, ничего не меняла в их дремучей и беспросветной жизни. Однако имелись и такие, кто хмурил брови и сжимал кулаки до хруста, кто стискивал зубы от лютой ненависти, хороня в уголках прищуренных глаз колючие огоньки непримиримой злобы.

Впереди вздохнул мускулистый широкоплечий мавр по имени Али Ахман Ваххрейм. Он гляделся отменно, как самый последний босяк на всем побережье средневековой Европы. С таким напарником можно было переплыть все моря на свете и оказаться на берегах райских островов. Однако судьба рассудила иначе. Она цинично раскидала крапленую колоду карт в чужую пользу, так что с ними особо не церемонились и при случае щедро давали как в лоб, так и по загривкам.

Будто расслышав невеселые раздумья напарника, Али Ахман Ваххрейм обернулся. В его темных мавританских очах, глубоких, словно египетская тьма, Рубин прочел затаенную ярость. Эта ярость грозила выйти наружу, она предвещала настоящую бурю, только бы ей дали выход. Черный лик Али Ахмана Ваххрейма выглядел до боли эпическим, он смотрелся таинственным и одухотворенным, как эбонитовая маска шамана, шепчущего загадочные заклинания своих чернокожих предков.

Глядя мавританцу в глаза, Рубин мысленно перекрестился. Али Ахман Ваххрейм ухмыльнулся в ответ и красноречиво плюнул за борт.

Над всклокоченными макушками гребцов немедленно просвистела длинная плеть надсмотрщика, принуждая пригнуться к самому настилу и держать рот на замке.

Драккар мягко покачивался на волнах возле самого берега. Он упирался востроносым килем в желтую песчаную косу, напротив обугленных останков храма и двух изувеченных священников. Норманны величали свой корабль не иначе как "Огненный дракон".