Читаем Рубежи онлайн бесплатно

— Внимание! На амортизаторе!

— Есть!

— Натягивай!

Сидя в кабине планера, Федор Михеев видел, как тугой резиновый шнур вытягивался по-змеиному, слышал потрескивание тонких резинок внутри оплетки шнура и успел подумать: «Старый амортизатор. Менять надо, или натянули, дьяволы, сверх меры».

— Старт!

Федор свободной левой рукой (правая держала ручку управления) потянул крючок на левом борту кабины. Планер рванулся вверх, прошумел над головами людей и заскользил в прозрачном, голубоватом пространстве. Михеев почувствовал легкие приятные броски планера в нагретом воздухе, увидел плавно надвигающуюся землю и, готовый кричать от восторга, энергично сделал разворот. Один, затем второй. Он забыл в эту минуту, что ни высота полета, ни скорость не позволяли делать резкие маневры, забыл о предупреждениях инструктора. Он был во власти одного чувства, когда все существо охватывает желание летать, парить в безбрежном просторе как птица, не думая о земле… Опомнился он, когда планер, сносимый ветром, с большим креном, стремительно теряя высоту, падал. Резким, судорожным движением ручки управления у самой земли он вывел планер из крена и взмыл вверх. Миновав одну опасность, он в то же мгновение оказался лицом к лицу с другой: скорость потеряна. Помимо его воли планер перевалился на нос. Федор не успел еще осмыслить отчаянного положения, в каком находился, как крылья с сухим треском ударились о землю у подножия горы…

Когда пыль рассеялась, бегущие к месту аварии курсанты планерной школы увидели сломанное пополам крыло и медленно вылезавшего из разбитой кабины Михеева. Хромая, он сделал несколько шагов и остановился, тупо глядя на обломки.

— Вытри кровь со лба, детина! — тронул его за рукав Астахов. — Кости целы?

— Целы… Ногу немного зашиб… Не успел подобрать… сломалась педаль, да вот царапины…

— Инструктор идет. Докладывай!

— Не могу, Коля! — дрогнувшим голосом прошептал Федор и вдруг, прихрамывая, побежал куда-то в сторону от разбитого планера. Потом остановился и сел на землю. Астахов хотел пойти за ним, подошедший инструктор придержал его за руку.

— Оставь его в покое. Придет сам. Он не ушибся?

— Не очень. Трудно ему сейчас.

Инструктор глянул на притихших курсантов.

— Ну что ж, действуйте. Вам ничего не остается больше делать. Надеюсь, догадаетесь сами…

Предоставив курсантам убирать обломки планера и заносить их в сарай, инструктор Михаил Кондик присел в сторонке. Мысли его были мрачны. Поломанный планер был пока что единственный в этой недавно созданной школе планеристов при городской организации Осоавиахима. На скорое получение нового рассчитывать трудно, — следовательно, занятиям временно конец. Он глянул на все еще молча сидевшего Михеева. Ему нравился Федор, нравилась его сила, кипучая энергия, даже лихость, которая временами прорывалась в парне. Но доверил этот полет Михееву напрасно. Понадеялся — и вот результат — авария. Единственный планер разбит. Надо же такому случиться…

Михеев сидел, глядя куда-то в пространство, и, казалось, не замечал ничего кругом. Кондику вдруг захотелось подойти к нему, что-то вроде сочувствия шевельнулось в сердце. Может быть, он и сделал бы это, но Михеев, решившись на что-то, встал и, стараясь не хромать, сам направился в его сторону. Несколько курсантов тихо подошли сзади. Кондик нахмурился. Злость разом прорвалась наружу.

— В чем дело? Что вам еще надо?

— Я виноват, — глухо сказал Федор и, посмотрев в глаза инструктору, решительно добавил: — Я отремонтирую планер.

Стоявшие тут же курсанты оживились.

— Почему именно ты? Мы все это сделаем… Честное слово, товарищ инструктор… Сами, — подхватили они.

Кондик хотел было досадливо отмахнуться, но смущенные и вместе с тем задорные лица ребят заставили его смягчиться. Он неожиданно подумал: «А ведь сделают, непременно сделают». И, все еще хмурясь, ответил:

— Попробуйте. В этом планере — ваше будущее. Разберитесь сначала в чертежах.

Это была первая в городе группа ребят, которая увлеклась новым и необычным спортом. Месяц назад начали небольшие полеты внизу, в долине, затем поднялись на гору. Полеты с горы становились все продолжительнее, и чем больше они усложнялись, тем больше росло желание летать. Обычно на полет уходила минута, не больше. Планер садился внизу, обратно на гору его буксировала лошадь.

После неудачи Михеева курсанты в первые минуты растерялись. Что же делать дальше? В том, что случилось, была и их вина. Они знали, чем больше натягивался резиновый шнур, тем на большую высоту забрасывался планер, и, пренебрегая указаниями инструктора, незаметно для него хитрили, увеличивая натяжение амортизатора.

В город возвращались без обычных шуток. Федор пытался объяснить ребятам, как все, получилось.

— Сначала думал, выгоните к дьяволу, — говорил он, медленно подбирая слова. — Спасибо инструктору… Вот ведь как получается. С детства у меня так. Дерутся ли где — я там! Горит где — я туда. Еще в школе… Пошли с группой в лес на экскурсию. Проходили высокий мост. Поспорили, кто прыгнет с него в воду. Я, помню, тут же разделся и подошел к краю. Было страшно смотреть вниз, даже живот подвело от страха. А не прыгать — еще страшней: засмеют. Уж не помню, как оттолкнулся. Похоже, что это был прыжок не в воду, а об воду…

— Знаешь, Федор, — перебил Николай Астахов, — инструктор правильно говорил: нужна храбрость, а не отчаянность; смелость, а не нахальство. А ты, прямо скажу, по-глупому разбил машину. За такие вещи «темную» устраивают. Жалко: парень ты вроде хороший.

Шофер автобазы Куракин, высокий и стройный юноша с тонким красивым лицом, явно любуясь своим звучным голосом, обратился к Астахову:

— Хватит о Михееве, давай о другом. Почему я иду в авиацию, это понятно: я шофер, одно с другим тесно связано. Но почему тебя, музыканта, потянуло в воздух, понять трудно. Хоронил бы покойников на здоровье!

— Думаю, что моя специальность может пригодиться и в авиации, — шутя, ответил Астахов, — убьешься, не надо будет нанимать оркестр.

— Вот что я вам скажу, хлопцы, — обратился ко всем Витя Корнеев, самый молодой и малорослый из курсантов, еще учившийся в средней школе, — шутить надо бросить. С такими мыслями и вправду кто-нибудь убьется.

— Раскаркался, вороненок, — усмехнулся Куракин.

— И не раскаркался, — повысил голос Виктор, гневно глядя на Куракина. — Не ты ли сам уговаривал вместо двадцати шагов сделать тридцать?

— Витенька, дорогой, тебе мы будем, наоборот, сокращать шаги.

— Знаешь, что? — вмешался Астахов, обращаясь к Куракину. — Виктор дело говорит. Надо бросить эти штучки.

Куракин почувствовал, что все разделяют мысли Корнеева. Он зевнул и деланно засмеялся.

— Пошли быстрей, что ли!

На рассвете по дороге, еще не тронутой ничьими шагами, они шли из города в пригородное село, к крестьянскому сараю, где хранился разбитый планер.

Сарай превратили в мастерскую. Кто мог, взял отпуск на производстве. Около двух недель Федор Михеев с друзьями с утра дотемна чинили планер, лишь поздно вечером на попутных машинах добираясь обратно. С ними бывал инструктор, он следил за работой, требовал точности, заставлял переделывать, если его не устраивала деталь. Курсанты воспринимали это как должное. Восстановить планер! Дело их совести и чести, а главное, от этого зависели своевременный конец одной учебы и начало другой — в аэроклубе, на самолете.

Закончив работу, аккуратно собирали инструмент, чистили верстак, убирали мусор, и Михеев заботливо укрывал детали планера полотняным чехлом. Потом все садились около сарая и отдыхали, наслаждаясь мягкой тишиной летнего вечера.

Как-то Витя Корнеев сказал:

— Не забывайте про «состав спецназначения»… Скоро снова полеты, с колхозом опять договориться надо.

— Это ты о кобыле? — спросил кто-то.

— А мы и без нее обойдемся, — пошутил Астахов. — Таскать планер на гору заставим теперь Федора. Ему эта птичка, что салазки для Виктора.

Молодость и здоровье, переливавшиеся в каждом, настраивали всех на шутливый лад. Не хотелось уходить домой. Говорили много, но тема была одна — полеты.

Когда планер был готов, его любовно осматривали, ощупывали каждую деталь, покачивали крылья. Он не так красив, как раньше, — разноцветный, в заплатах, — но зато, можно сказать, сделан собственными руками, и от этого цена его неизмеримо выросла — он стал роднее, ближе.

Астахов хлопал по плечу Михеева:

— Сам разбил, сам сделал. Это по-моему. Он лучше прежнего стал, ты понимаешь, Федя?

Михеев улыбался.

По очереди садились в кабину, пробовали рули. С завистью смотрели на птиц, паривших на большой высоте.. Хотелось быть рядом с ними. Легкий ветерок ласкал кожу. С горы хорошо видно ровное поле внизу.

Солнце парит нещадно. Обшивка крыльев нагрелась так, что невозможно держаться за нее. Расположились под широким крылом и слушали неторопливые слова инструктора. Заметно было, что Кондик сегодня строже обычного: не шутит, не улыбается. Как будто между прочим он сказал, что при успешном окончании программы все будут посланы в аэроклуб. Напомнив об аварии Михеева, закончил словами:

— Еще одна такая поломка, и его уже не склеишь. Будете загорать, а не летать. Кто не уверен в полете, в кабину не лезь.

На стартовой площадке на горе ввернули в мягкую землю металлический штопор. Инструктор производил пробный полет. Далеко внизу к месту предполагаемой посадки скакала лошадь с седоком. Витя Корнеев — это он управлял лошадью — видел, как планер стремительно взлетел, набрал высоту и летал над склоном горы, не снижаясь. Курсанты с громкими криками бегали по площадке, не отрывая глаз от сверкающих крыльев. Свистели обнаженные тросы. Около пяти минут длился полет. Планер успел за это время трижды пролететь над головами ребят, после чего бесшумно приземлился на ровном месте.

Впервые курсанты видели такой продолжительный полет.

Михеев волновался. Как и другие, он не мог скрыть охватившего его чувства. Возбужденный и счастливый, он смотрел на широкие крылья, медленно ползущие за лошадью обратно на гору.

— Важно! — подведя итог полету, произнес Куракин. — Ну что же, за дело, ребята, — напомнил он и направился к шнуру амортизатора.

Амортизатор подтащили на прежнее место — к старту и прилегли на землю, в ожидании планера. В оставшееся время успели сделать по одному полету и только тогда заметили, что солнце скрылось за горизонтом. Не хотелось уходить с этой горы, от этого сарая, который стал вторым домом, где провели столько счастливых часов. До блеска очистили планер от пыли, металлические части смазали маслом, внесли в сарай. В город пришли к ночи.

Еще месяц учебы, месяц мечтаний и волнений в ожидании конца первой ступеньки в большую авиацию, и этот день наступил.

Теплый августовский вечер. День авиации и народное гулянье в парке. На ярко освещенной площадке стоял знакомый планер, старенький, испытанный, заново выкрашенный. Корнеев, в новой гимнастерке с голубыми петлицами, увлеченно объяснял столпившейся вокруг молодежи его устройство. Юное лицо Вити улыбалось. Указывая на хвостовую часть, он громко, придав голосу солидность, говорил:

— Здесь сосредоточено управление как самолетом, так и планером… Рули глубины дают направление в вертикальной плоскости, рули поворота — в горизонтальной…

Остальные курсанты были заняты в парке различными делами. Куракин — центральная фигура на танцплощадке. Еще перед вечером он прикрепил к деревьям фанерные щиты с нарисованными на них схемами различных типов самолетов. Михеев, вежливо придерживая за руку непрочно стоявшего на ногах гражданина, провожал его к выходу.

Астахов выполнял свою обычную работу: играл в оркестре. Его взгляд часто перебегал от пюпитра с нотами на маленькие серебряные крылья, пришитые к левому рукаву гимнастерки. В перерыв к нему подошел инструктор Кондик.

— Пожалуй, сейчас я могу тебе кое-что сообщить, — сказал Кондик. Они направились в глубь парка. Астахову послышалось в тоне инструктора что-то необычное, и он, слегка волнуясь, ждал.

— Поедете в аэроклуб, есть разрешение…

Радость мешала Астахову ответить сразу. Долго ждал он этих слов, и, когда они дошли до его сознания, ему хотелось бежать куда-то, что-то делать. Минуту он молчал, потом неожиданно для себя начал рассказывать:

— Когда мне было лет двенадцать, у нас в поселке упал самолет. Я видел поломанные крылья, разбитый винт. Двое людей в кожаных пальто гнали нас, ребят, от самолета, но я все же успел потрогать его. Вы знаете, я потом ночь не спал, все думал, думал… О чем? Даже сам толком не знаю, о чем. Одно только почти бессознательно тогда понял: я должен… я буду летать на такой машине. Вот вы сказали — аэроклуб. А знаете ли вы, что это значит для меня?

Инструктор молча сжал ему руку, потом глухо ответил:

— Знаю!

Астахов видел, как помрачнело лицо инструктора: Николай еще не знал, что двадцатидвухлетнего Михаила Кондика по состоянию здоровья не приняли в летную школу.

— Летать… летать, — совсем тихо, как бы про себя, продолжал инструктор. — Этому посвящают всю жизнь, всю… иначе не стоит тратить ни времени, ни нервов. В этом жизнь…

Через несколько дней, поздно вечером, сидя уже в вагоне поезда, Астахов вспомнил печальное лицо инструктора, провожавшего их на вокзал. Теперь он знал, почему оно было таким. И ему стало жаль летчика, лишенного главного для него в жизни. Он чувствовал, что Кондик совсем авиацию бросить не в силах. А что же делать? Всю жизнь на планерах? Обидно стало, что не удалось еще раз поговорить с Кондиком по душам. Так и расстались.

Колеса стучат где-то совсем рядом. За окном проплывают огни, и кажется, что они низко-низко летят над землей… Иногда сноп красновато-золотистых искр от паровоза проносится в хвост поезда. В вагоне тишина. Товарищи спят, и только Виктор уткнулся в окно и задумчиво смотрит в темноту. Как примет их большой город? Аэроклуб?

— Почему не спишь?

Витя вздрогнул, тяжело вздохнул.

— Не хочу.

— Что тебя тревожит? О чем думаешь?

— О Михаиле Петровиче — инструкторе… Тяжело ему было провожать нас… вот так… с больным сердцем.

Астахов удивленно посмотрел на озабоченное лицо Корнеева. Значит, и ему известно. Откуда бы? А между тем, Витя узнал об этом, доверив Кондику «совершенно секретно» свою «страшную» тайну, которую можно было раскрыть только такому влюбленному в авиацию человеку, как Михаил Петрович. Тайна эта состояла в том, что Виктору было только шестнадцать лет. Прочитав объявление о наборе в планерную школу, куда принимали с семнадцатилетнего возраста, Витя попросту решил схитрить. Он убедил врача, что потерял метрики и что, хотя он не совсем вышел ростом, но на самом деле ему уже полных семнадцать. Врачебная справка была получена, и двери планерной школы раскрылись. С тех пор, в десятом классе, где он учился, Виктор казался всем не только взрослым, но и бывалым человеком, но зато курсанты добродушно подшучивали над его девичьими глазами, над нежным пушком на щеках и невысоким ростом.