Читаем Розовая роща (СИ) онлайн бесплатно

Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me

========== Пролог ==========

Утреннее небо Петербурга серебрили облака. Моросящий дождик одаривал окна домов россыпью мелких капель. Те ударялись о прозрачную гладь, теряли круглую форму и стекали вниз, словно горькие женские слёзы.

Обыкновенное утро, восьмое с того, как из уютного дома семьи Лиховских пропал уют.

Туманную дымку в кабинете успешного писателя Андрея Лиховского разбавлял ярко-оранжевый ламповый свет. Роскошь. Он, как подобает заправскому эстету, её ценил. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата, массивный стол, квадраты картин по одну сторону и книжный шкаф — по противоположную, аккуратный камин, дивным рыжим дополнявший сияние лампы. Настоящий старинный камин — другого Андрей видеть в своём доме не желал. Подобная обстановка вдохновляла на творческие «подвиги» — очередной психологический триллер. Благодаря которым он и прославил собственную фамилию.

Кожаное кресло вдруг показалось ему невыносимо жёстким. Ибо сидеть попросту опостылело. Андрей поднялся, подошёл к громоздкому книжному шкафу, скользнул пальцем по полке, прочертив на толстом пыльном слое кривую линию. Вот что значит — Валентины нет дома. До её ухода в кабинете всегда царствовал порядок.

А казалось бы — прошла всего неделя!..

Не в её характере прощаться с такой прохладой — почти молча. Запиской «Уезжаю к маме, на разводе не настаиваю. Марина хочет быть дома, с тобой — не стала ставить ультиматумы. Буду забирать её к себе время от времени».

Он часто задавался вопросом, что оставило его у Валентины на добрые десять лет, когда наряду с ней существовали женщины гораздо привлекательнее. И все мысли сводились к юности. Серо-оранжевой, какой она отпечаталась в памяти из-за печали и внезапного вторжения в первую теплоты. Андрей помнил себя десять лет назад, студентом, пишущим никому не нужные рассказы. Но ему казалось, в них имелся смысл. Имелась боль, а бессмысленная боль невозможна априори. Помнил, как именно от этой саднящей боли разваливался на скамейках парка и вливал в себя отвратительное пойло. Дешёвое — у них с работающей матерью-одиночкой не хватало на большее денег. Несмотря на оправдания «творческой натурой», какая-то его часть понимала одну простую истину. Для праведников творчество — бальзам, а не кандалы.

Но Андрей праведником не слыл.

Казалось, он был мрачен от природы. С рождения. Сплетением острого, пытливого ума, нервозности и высокомерия. Андрей Лиховский, в то время ещё никому не известный худощавый юноша, не ладивший ни с преподавателями захудалого института, ни с «духовно-примитивными» однокурсниками, нашёл бальзам для одинокой души, парадоксальный в своей сути. Однако отчего не счесть выпивку бальзамом, когда именно она спасала его от прыжка с моста? Почему — когда один её образ отводил горе-писателя от мысли перелезть за парапет? Оный преследовал давно. Образ серо-голубых вод Невы, её холода. А может, и нескольких утопленников, что спрыгнули туда до него, осознав собственные никчемность и бессилие. Они тоже прослыли инопланетянами среди обыкновенных людских масс.

Он обещал себе, что прекратит и будет постепенно уменьшать количество бутылок… на деле лишь увеличивая. Когда сбивался со счёта, когда горечь алкоголя начинала мстительно саднить в горле, и образ расстроенной матери вытеснял остальные, Андрей останавливался. А иногда хлопал себя по лбу и начинал плакать. Одиночество душило. Мир полон людей, но вокруг — никого. Творчество — бессилие, творчество — проклятие. Скольких оно сгубило художников, писателей и музыкантов! Мысли инородных плоскостей, образы далёкого космоса — доступ к ним требовал своей платы. Полной отдачи. На физическом же уровне Андрей ощущал, как кто-то измывался и высасывал душу, затем выбрасывал, отшвыривал тело на произвол судьбы. Иного объяснения собственным слезам Андрей не находил. Как жить? Когда парапет — единственный выход для инопланетянина в человеческом обличье? Когда сами черти избрали твою душу и питаются ей каждый день, каждый час… Черти. Андрей их осознавал. Ощущал за собственными плечами. Видел чёрные склизкие пальцы на груди по ночам, принимая за бред полудрёма.

Как-то раз на выходе из дома он подхватил свои рукописи и пошёл выбрасывать. Словно нечто отвратительное — а может, то, чего люди попросту никогда не оценят. Люди любят хорошие концы и сладкие истории. Реалий им хватает и в реалиях.

Кому нужна лишняя боль? Даже картины перестали ценить. Те самые шедевры искусства со сложными цветовыми отношениями — нет, людям нужны ярко-розовые цветы и нарочито-идеальные лица, что так и брызжут чем-то невидимым глазу, но липким, сладким. Что говорить о классике в литературе?

Время шедевров ушло. Или определило иные рамки шедевров. Так нашёптывали черти.

Добравшись до мусорных баков, Андрей невозмутимо вытащил из сумки толстую стопку рукописей. Бросив на них взгляд — не печальный, но леденяще-спокойный, бесчувственный, он подошёл к баку вплотную.

— Не бросай. Это же рукописи? Твои? Они не должны уничтожаться из-за плохого настроения своего хозяина. Ты успокоишься и решишь продолжить, а их не будет.

Ни одна душа, кроме матери, не знала о его увлечении. А Андрей отчётливо расслышал откуда-то сбоку глуховатый голос. И не сразу понял, что девичий. Он повернулся и увидел полноватую, одетую по-деревенски особу с бледными глазами и пшеничными волосами. Бог знал, внешним видом Валентина совсем не умела производить впечатления. На Андрея — не сумела и подавно.

— Откуда ты знаешь, что я выкидываю? — вытаращил он глаза так, словно увидел чудовище. Внешне — наполовину, внутренне — целиком и полностью. Ибо ничем другим, кроме чудовищности, ясновидение этой особы он объяснять не желал.

— Я видела, пока ты их вытаскивал — там перечёркнуто несколько абзацев. А ещё вставлены реплики. То, что каждый писатель делает со своим текстом, разве нет? — тепло улыбнулась она. — Знаю, сама пишу.

— Любовные романчики?

— Нет. Сказки для детей.

Первая мысль — неожиданно. Более чем. Молодая девушка, которая, как правило, должна мечтать о романтике и любви красавца-миллионера, не пишет детских сказок! Однако по виду Валентины угадывалось: едва ли она искала романтики. Нет, она до сих до была предана сказкам. Глаза, как отметил Андрей, слишком детские.

Сказка… В тот момент одно слово, заветное сочетание букв согрело душу лучше, чем выпивка. История, где всё хорошо, не приторно, а осмысленно, наполнено истинным светом. От начала и до конца. Светом, который Андрей искал с тех пор, как повзрослел. В сказках влюблённые живут долго и счастливо, а в жизни он не знал собственного отца. В сказках всё помогает герою, а в жизни сама жизнь губит многих, кто хотел стать героем.

— Покажи мне их, — неожиданно для себя сказал он. И опомнился, когда Валентина робко вручила ему изрисованную тетрадку.

Андрей начал читать, поначалу испугавшись, что тратит время зря, а написанное ею окажется пустышкой. Очередной сладкой пустышкой. Однако вчитался и уловил нечто странное: ведь в сказках принцы привыкли спасать дам от злых мучителей! У Валентины обыкновенные девчонки спасали обыкновенных мальчишек. Нет, дамы в её историях не размахивали мечами. И даже не ездили верхом. Более того, они не делали ничего, что делает мужчина, когда спасает даму. Оставались такими же нежными и слабыми, не наделялись магией, но отчего-то творили именно её. Невидимую, но затрагивающую струны, что трусливо прятались в глубинах души. Валентина без трудностей доставала и теребила их своими пухлыми пальцами. Аккуратными, заботливыми — таким струны повиновались сами и с удовольствием.

Зачастую мужчинам чужды рассказы о любви. Но эти Андрей дочитывал с дрожащими руками. Он не мог поверить своему счастью. Среди постылого хлама в умах человечества, среди запылённой планеты он отыскал бриллиант. Эти сказки. Он помнил, как попросил у Валентины одну из них и читал дома перед сном.

Не без бурчания чертей за спиной Андрей признал: будь души арфами, Валентина стала бы превосходным музыкантом. Шла наряду с Моцартом и Бахом.

— Рукопись я забыла вытащить из сумки. Переплёт раздала знакомым деткам. Им понравилось, — улыбалась она, гуляя с ним по набережной. Серо-белое полотно небес тревожили птицы, пролетавшие по плавным, дугообразным траекториям. Людей же почти не наблюдалось. Со дня знакомства Андрея и Валентины прошла неделя.

— Переплёт? Ты издала их?

— Ага. Встретила одного бородатого человека. Пакеты нёс тяжёлые, а все мимо идут, не смотрят. Подошла. Мы разговорились, а он оказался издателем. Он мне помог.

Первые несколько секунд Андрей ощущал окаменение. Несколько следующих — содрогание собственных плеч. А после громко, раскатисто захохотал, даже прогнулся назад до резкой боли в спине. Масштаб глупости он описать не мог, но ощутил прилив бешеного, нездорового веселья.

— Ну конечно… ну да… — кривил он рот, изо всех сил унимая нервный смех. Валя же смотрела на него и хмурила брови. — Не отрицаю, бывает и такое. Бывает… наверное. Идёшь себе по улице, хочешь, чтобы твои сказки напечатали, и на тебе — издатель. Или ты бредишь, или… живёшь возле издательства.

— Отнюдь, — смутилась она. — Говорю же, вижу — несёт тяжёлые пакеты… прямо тут, на этой набережной. Странная набережная. Недавно я встретила девочку лет пятнадцати, она плакала и на воду смотрела. Подошла, спрашиваю, что случилось — она хотела перелезть за парапет и спрыгнуть! — развела Валентина руки, а Андрей резко помрачнел. Уж с чем, а с желанием той бедняги перелезть за парапет он был порой более чем солидарен. — Уговорила её поесть мороженое, поболтать. Сидели на скамейке до вечера, я её успокаивала. А потом она обняла меня и пошла домой, мириться с мамой. Сейчас она моя подруга. Надя. Очень милая девочка! И очень умная, оказывается, идёт на золотую медаль в школе. — Затем Валентина повернулась к нему и подбоченилась: — Если не веришь, то Наде я могу позвонить, а издателя — найти прямо в издательстве. Сразу убедишься. Мне многие не верят, но рано или поздно убеждаются!

Андрей вгляделся в спутницу круглыми серыми глазами. А что, если крайне странная особа не врёт? И блага жизни сыпятся на её голову чудеснейшим образом? Он хотел поверить в чудо. Прикоснуться к столь нереальным, забавным историям.

— У тебя, наверное, вся жизнь — сказка.

Валентина покраснела и улыбнулась.

— А неделю назад неподалёку от набережной встретила тебя. Интересно — что будет с тобой?

— Надеюсь, за парапет не перелезу.

— Не смей, — она нравоучительно вздёрнула палец. — За тобой нырну!

— Кто я тебе для этого? — вытаращил он глаза, устав удивляться её репликам.

— Просто человек, — не понимая, нужны ли иные причины бросаться за кем-то в Неву, ответила Валентина. — Хороший человек.

— Вообще-то не очень, — послышалась горькая усмешка.

— Говорю тебе, хороший. Ты сам не видишь.

Он ещё долго мотал головой, а она — без устали убеждала. Чертовски, нет — дьявольски удивительно! Он не верил в существование людей, подобных стоявшей напротив девушке. Даже щупал её и задавал вопросы на предмет истинности её существования (что, разумеется, приводило Валю в ступор). По прошествии некоторого времени он заулыбался, как ребёнок, а она стала хмуриться. Он хохотал и просил её расслабиться: он ей верит. По-настоящему. Наконец-то смог. В живое осязаемое чудо, притягивающее остальные мирские чудеса.

Неделя, две, месяц, год. Немного, но жизнь Андрея перевернулась с ног на голову. Может быть, и наоборот — встала правильно. Он хотел бы думать, что Валентина сумасшедшая. В первые минуты и вовсе не сомневался. Однако нет… это не сумасшествие. Отличие от серой массы — бесспорно. Драгоценное, одно на миллион — отчего к Валентине тянулись самые разные люди. От бунтующих подростков до издателей. Что до последних — она познакомила его с пресловутым человеком, издавшим её сказки. И вновь рассказавшим Андрею про тяжёлые пакеты и её помощь. Валентина попросила издателя посмотреть и его рукописи тоже. Они работали над ними вместе не один месяц. Валя нисколько не смущалась жестокости и тяжести атмосферы. Она ценила и их. Только не вбирала в себя, а спокойно, непредвзято созерцала. Всё, что она могла вобрать в себя по-настоящему, было добро… ведь иначе она не прослыла бы чудом во плоти.

Она уговаривала Андрея писать только самое искреннее. Он оборонялся аргументами о вкусах нынешнего общества, но она настаивала. Лишь самое-самое близкое, отчего рвётся его душа. Или прекратит помогать. Казалось, эта девица смотрела сквозь слова, раз удивительно точно угадывала степень искренности. Андрей давно понял, Валя ясновидящая. Инопланетянка, как и он. Только если он с планеты войн, страданий и душевных мук, она — с планеты света, свободных птиц с золотистыми крыльями и чарующими трелями. Инородность отдаляла обоих от Земли, но сближала друг с другом.

Андрей не сразу осознал, что бросил пить. Даже стыдился показаться Валентине с бутылкой — вдруг она уйдёт? Знал — вряд ли (ведь его Валечка никогда не бросает людей в беде!), но продолжал бояться. И без неё не пил. Бросил раз и навсегда. Стипендия последних университетских лет вдруг начала тратиться на букеты розовых роз. Удивит ли кого-либо любовь женщин к розам и розовому цвету? Отнюдь. Андрей и сам полюбил эти цветы.

Никто из дальних знакомых не понимал его пылкой любви к пухлому созданию с простым лицом и светлыми, жидкими волосами. Взрослый ребёнок с наивной улыбкой, Валентина не умела поддержать разговоры о рутине, политические дебаты и щекотливые сплетни. Но Андрей кружил возле неё, готовый осыпать лепестками. Чего, однако, не делал по её же просьбе не портить цветы. Их и так оторвали от почвы и воды.

А зёрна его писательского таланта прорастали и неумолимо тянулись ввысь. Валентина торжествовала — искренность тоже умеет приносить доход. Самые её глубины, где бездна не чёрная, как смерть, а светлая, как небеса. Такая, вытащенная из души Андрея кровью и потом, и окупилась внезапными гонораром и славой. Ступень за ступенью молодой гений преодолевал карьерную лестницу и почти добрался до пика. Знался с известнейшими литературными деятелями, сделал фамилию гремящей в воздухе, даже купил дом! В который и привёл «свою Валечку», сделав её Валентиной Лиховской.

Возымел ли он дружбу с кем-либо, кроме собственной жены? Ни с кем из литераторов — их он считал соперниками. Зато по совершенной случайности сблизился с совершенно случайным Виталием. Добродушный грузчик без великих планов на жизнь, однако, ни коим образом с искусством не пересекался (исключая, разумеется, дружбу с писателем). Андрей врывался к нему в квартиру без предупреждения, распалялся и жаловался на весь белый свет, даже если девяносто его процентов не причинило сей скромной персоне и малейшего вреда. Странно или нет, но простодушное пожимание Виталия плечами вкупе со всеобъемлющим «Да забей ты, Андрюх, там, вон, футбол по телику идёт» действовало поистине целительно.