Читаем Рождённый бурей онлайн бесплатно

29 сентября 1974 года исполняется семьдесят лет со дня рождения Николая Алексеевича Островского, замечательного писателя-большевика.

Неразрывное единство слова и дела — характерная черта Островского, определившая его духовный облик. Он страстно верил в коммунистическое завтра и всю свою жизнь отдал борьбе за счастье людей труда.

Островский своей жизнью и героическими образами своих книг «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей» воплотил высокие нравственные черты коммунистов, бойцов великой ленинской партии.

Познав горький подневольный труд до Великого Октября, пролив кровь в гражданской войне, а затем в течение девяти лет прикованный к постели, слепой и неподвижный, он победил неисчислимые страдания и тьму. «Его жизнь — живая иллюстрация торжества духа над телом», — говорил А. М. Горький.

Неиссякаемая любовь к Советской Родине, высокий воинствующий гуманизм воплотились в его героической жизни. «Вы стали единым целым с Вашим великим освобожденным и воскресшим народом, — писал ему Ромэн Роллан 1 мая 1936 года. — Вы сделали своей его мощную радость и его неудержный порыв. Вы в нем, он — в Вас».

Горение и геройская отвага в борьбе с трудностями — так можно определить характер Островского — человека, писателя, большевика. «Где нет борьбы, там нет победы», «Жизнь — это борьба с препятствиями на пути к заветной цели», «Кто не горит, тот коптит… — это закон. Да здравствует пламя жизни!» Вот его слова, которые предельно кратко, но точно определяют сущность его нравственных идеалов. Могучая и радостная сила жизни помогала ему преодолевать такие недуги, которые редко кто из людей выносил.

Великий Октябрь как могучее половодье подхватил его из глубин народных, вынес на поверхность бурливого потока революционной борьбы. До последнего удара сердца боролся Островский за великие идеи коммунизма.

Болезнь приковала его к постели.

Казалось бы, у человека нет больше никаких возможностей, чтобы стать снова в строй, но верный боец партии находит в себе новые силы и делает все, чтобы его перо приравняли к штыку. «Как закалялась сталь» получила общенародное признание и заняла достойное место в ряду выдающихся произведений советской литературы. Это книга огромного жизнеутверждающего пафоса, источник силы, мужества и бодрости, символ борьбы и победы для многих поколений советских людей.

Тридцать два года прожил Островский. Но эта недолгая жизнь раскрывает замечательный характер советского человека, воспитанного Коммунистической партией.

Наряду с опубликованными книгами и воспоминаниями об Н. А. Островском автор использовал материалы Центрального государственного архива литературы и искусства, музеев Н. Островского, а также беседы с женой писателя Раисой Порфирьевной Островской. Она поделилась своими воспоминаниями о Н. А. Островском, ознакомилась с рукописью и сделала ряд ценных замечаний, за что автор выражает ей сердечную благодарность.

Жизнь и дело Николая Алексеевича Островского, героя Советской Родины, подобны факелу, который освещает путь новым поколениям борцов за коммунизм.

Шел тревожный и трудный семнадцатый год.

Однажды Николай Островский пришел в Шепетовское железнодорожное депо к брату, где тот работал слесарем. Видит: рабочие вытирают руки о фартуки, собираются куда-то.

— Пойдем с нами. На митинг зовут, — сказал брат.

И Николай увязался за всеми.

Неподалеку от вокзала были вывешены списки кандидатов в Учредительное собрание. Возле них и собрался народ. Среди рабочих кепок и грязных пиджаков были шляпы и накрахмаленные воротнички, пропитанные французскими духами, виднелись и шинели, и винтовки. Над толпой возвышалась наскоро сооруженная трибуна. Когда Николай протиснулся к трибуне, увидел на ней оратора. Ударяя себя в грудь, тот выкрикивал в толпу:

— Мы, социалисты-революционеры, хотим спасти Россию от внешних и внутренних врагов. Война должна вестись до победного конца. Я призываю голосовать за список социалистов-революционеров. А большевики — изменники! Не верьте им. Они разлагают армию и протягивают руку врагам. Они вносят смуту в народ. Их надо выжигать каленым железом!

Последние слова оратора потонули в людском шуме. Потом председатель объявил, что будет выступать представитель большевиков. Из группы рабочих отделился высокий сухощавый человек, поднялся на трибуну, снял с головы кепку. Шум приутих, но кто-то истошно закричал:

— Долой с трибуны! Продажный большевик! Иди брататься с Вильгельмом.

Оратор поднял руку и спокойно начал:

— Мы, большевики, прежде всего задаем себе вопрос: что нужно рабочим и крестьянам? И отвечаем: спокойно жить и работать. А они в настоящее время сидят в окопах, вынуждены умирать и кормить вшей. А для чего? Для того, чтобы богатеи набивали свои карманы золотом.

Николай ближе подвинулся к трибуне. Ему пришлись по душе эти слова, да и сам оратор сразу понравился.

— Кто даст мир и землю народу? — Опять услышал Николай вопрос. — Помещики? Капиталисты? Не ждите от них этого. Вместе с Керенским они заинтересованы в войне и гонят народ на новую бойню.

Сзади Николая кто-то крикнул: «Долой!» К нему бросились несколько рабочих, и среди них Николай увидел брата. Он схватил кричавшего за модный галстук-бабочку, и тот смолк, сжался весь, а когда вырвался из крепких рабочих рук, нырнул в толпу и больше не показывался.

— Мир и землю рабочие и крестьяне могут получить только от большевиков, потому что они — это те же рабочие и крестьяне. Поэтому я призываю голосовать за большевистский список.

Когда оратор сошел с трибуны, Николай приблизился к нему и решительно сказал:

— Я буду голосовать за большевиков.

— Ты правильно решил, мальчик. Только тебе придется немного подождать, подрасти. Да ты приходи ко мне.

Так юноша Островский познакомился с председателем Шепетовского ревкома Иваном Семеновичем Линником.

Вскоре Николай пришел в ревком. Иван Семенович усадил его рядом, стал расспрашивать, кто он, где и с кем живет.

И словно наяву Николай увидел свое детство. Вспомнил село Вилия Ровенской области (бывшей Волынской губернии), где родился, самоучкой научился читать и писать, где с похвальным листом окончил сельскую школу.

Однажды отец принес домой весть о первой мировой войне. Им пришлось бросить свой дом и пробираться в глубь Украины. Около двух месяцев ехали они по ухабистым дорогам на чужой телеге. На привалах под детский плач и рев скотины взрослые говорили о тяжелой доле рабочего человека, о жадности и несправедливости богатых.

Так добрались они до Шепетовки. Что делать? Остановиться здесь или податься дальше? А что там? Никто не встретит с распростертыми объятиями.

— Здесь бедовать будем. Тут хоть мельница есть, лесопильный завод, железная дорога с мастерскими, — можно где кусок хлеба заработать, — сказал отец и пошел искать работу.

Ольга Осиповна, мать Николая Островского, жила у старшей дочери — Надежды под Петербургом. Получив известие о переезде семьи, она немедленно приехала в Шепетовку.

Засучив заплатанные на коленях холщовые синие штаны, в выцветшей серой рубашке, Николай таскал камни, месил глину, — помогал семье строить хату неподалеку от пруда.

Вся дальнейшая жизнь Николая Островского и его семьи связана с этим небольшим украинским городком. Николай быстро полюбил и пруд, и гоготание гусей, и всплеск рыбы, и воздух, напоенный запахами осоки и кустарников; привык и к разноголосым гудкам паровозов железнодорожного узла, где скрещивались пути, по которым везли людей и грузы на Новоград-Волынский и Жлобин, на Изяславль и Проскуров, на Здолбунов и Варшаву, на Казатин и Киев.

Как-то все шесть линий железнодорожного узла были забиты эшелонами. Те, что шли на запад, на фронт, долго не задерживались. Не успевали солдаты наполнить свои котелки кипяченой водой, как щеголеватые офицеры загоняли их в вагоны и состав трогался, звонко гремя буферами. Солдаты нахлынувшую грусть отгоняли разудалой песней: «Соловей, соловей-пташечка…»

— А друзья есть у тебя? — спросил Иван Семенович.

— Сережка Ковальчук. Мы все время вместе.

И опять вспомнил Николай, как два года назад он шел разгружать уголь и на станции его остановил рабочий, смерил взглядом, а затем сказал:

— Помоги мне в одном деле.

— В каком?

— Вон видишь паровоз, что паром окутан? Солдаты возле него.

— Вижу.

— Будь добр, отнеси машинисту этот сундучок. Жена ему харчи приготовила, а мне несподручно сейчас туда идти. Да скажи ему, что мамка передала.

Николай не знал, что в сундучке прокламации, подхватил его и бегом к паровозу. А машинист уже заметил, сошел на землю и, не успел еще Николай подбежать к нему, крикнул:

— Давай, сынок, быстрее, а то я и так опаздываю!

Солдаты пропустили Николая, один даже помог машинисту забросить сундучок в кабину паровоза.

— Скажи матери, что я завтра вернусь! — крикнул машинист и дал длинный гудок.

Когда Николай вернулся к рабочему, увидел мальчика такого же возраста, как и он сам, тот тяжело дышал, на носу поблескивали капельки пота. Голубые глаза его сожалеючи смотрели на уплывающий состав с солдатами, пушками и лошадьми.

— Познакомься, — сказал рабочий Николаю. — Это Серега, сын того машиниста. Припоздал малость. А тебя как зовут-величают?

— Колька.

— Ну вот и хорошо, Коля. Выручил ты нас. Теперь поговорите, а я пойду.

С тех пор Николай стал закадычным другом Сергея Ковальчука.

А жизнь в то время была тяжела и противоречива. Грохотали пушки первой мировой войны. Лилась кровь рабочих и крестьян. Царь издал закон, по которому за всякие «крамольные речи» угрожала смерть. Но Ленин, большевики разоблачали грабительские цели войны, говорили о близости революции.

Вихрастого мальчика с черными глазами часто можно было видеть в доме, где размещался Шепетовский революционный комитет. Линник заприметил в мальчике тягу к революционным делам и при каждой встрече заводил разговоры на политические темы, отмечая быструю сообразительность Островского. Живость, умные и дельные вопросы. А позже И. С. Линник писал ему: «Я рад за тебя, что, будучи возле ревкома, ты сумел действительно закалиться как боец революции. И в тяжелых условиях борьбы ты сумел поднять на ноги миллион бойцов, перед которыми стоит пример твоего героизма».

В 1918 году, когда Шепетовку захватили петлюровско-немецкие оккупанты, Николай выполнял задания подпольного ревкома. В одном случае он утащил наган у немца. В другом — помог убежать от конвоира революционному матросу Федору Передрейчуку. Арестованный, Николай мужественно перенес побои, не испугался угрозы расстрела, молчал, не выдал ни своего брата, ни Линника. Они были его первыми наставниками.

Николай удивлял всех своей находчивостью и смелостью. Ревком поручал ему расклеивать подпольные воззвания, распространять нелегальную литературу. Бесстрашный юноша наклеивал прокламации даже на будки сторожевых немецких постов. «Однажды после захода солнца, когда улица еще не успела погрузиться во тьму, Коля с наклеенным на спину буквами внутрь воззванием на глазах у немецкого часового прислонился к забору и оставил воззвание приклеенным к стене», — вспоминал машинист депо Ф. Патлай.

Пришла весна 1919 года. Красная Армия, подобно весеннему потоку, смывала на своем пути петлюровско-немецких оккупантов. Николай услышал раскаты боя и пропал из дома. А потом из Городищенского бора вместе с краснозвездными частями пришел в Шепетовку. Как человек, знающий все «закоулки» города, он под носом у врага пробирался в его расположение, вел разведку, то проводил в тыл противника красноармейские отряды, то подносил патроны.

20 июля того же года Николай стал комсомольцем. Ячейка была небольшая — пять человек, но они крепко держались друг друга и были хорошими помощниками ревкома. День и ночь его не было дома. Родители беспокоились, но разве можно было удержать парня, у которого вместе со званием члена Коммунистического союза молодежи Украины словно выросли крылья. Он гордился тем, что ему поручали настоящие боевые дела, а их в то время было немало.

Враги снова подступили к родному городу. Опять на улицах Шепетовки засвистели пули. Бойцам Красной Армии пришлось оставить город 9 августа, и вместе с ними ушел Николай Островский.

…На окраине украинского хуторка под густыми тенями медленно плывущих туч готовились к бою красноармейцы. Семьсот всадников удобнее усаживались в седлах, между собою тихо переговаривались, шутили, поправляли шенкелями своих лошадей, выравнивая кавалерийские ряды.

— Сми-ирно! — раздалась команда, и строй замер.

Золотистый шар солнца поднялся над дальним лесом, а за ним — враг.

— Слушайте приказ! — объявил командир бригады. — За мужественное поведение и находчивость, проявленные в бою, объявить благодарность… — Среди двух десятков имен он назвал Николая Островского.

Худой, чернявый молодой боец, в старой шинели и буденовке, на сером коне с отрубленным ухом, замер на правом фланге взвода разведки. Его сердце наполнилось радостью. Он крепче прижал шенкеля к теплым бокам лошади, подобрал поводья, готовый в ту же минуту ринуться в бой.

Зацокали подковы пр сухой земле. Разведчики поскакали вперед. Они должны доехать до высоты с ветряной мельницей, разведать лес, а там подойти как можно ближе к противнику.

За лесом, на развилке дорог, под пышной шапкой разросшегося куста, заметили вражеское боевое охранение. Спешились, незаметно подползли, одного солдата закололи штыком, а другого с кляпом во рту притащили к лесу, расспросили о дислокации противника, его численности и вооружении и немедленно отправили к командиру.

Николай поглаживал чисто вычищенную шею коня, своего верного друга. Он заранее приготовил патроны, подтянул все ремни, проверил саблю, собрал в кулак нервы и волю.

И вот начался бой. Справа, слева, позади Островского были кони, люди, и все под свист пуль с неудержимой силой неслись вперед на огненные всплески артиллерийских разрывов. Кони метались без всадников. Николай видел землю, быстро убегавшую назад, потом взмутненную воду ручья, которая словно закипела под копытами лошадей. Красноармейцы уже катились по равнине, навстречу окопам, в которых укрылись вражеские солдаты и офицеры.

Противник не сдержал натиска, стал отступать. И вдруг с фланга открыл огонь вражеский пулемет.

Нескольких бойцов скосило первой очередью.