Читаем Роза Дашваара онлайн бесплатно

Изнутри ошейник обит мягкой кожей, чтобы не натереть шею.

— Вставай! Светлые энке хотят посмотреть на тебя.

Слушаться обязательно.

Я пыталась встать, но у меня отчаянно дрожали ноги. И кроме ошейника — на мне совсем ничего.

Светлые энке разглядывали, прицениваясь. То, что я споткнулась — нехорошо, сразу упала в цене. Если мне повезет…

Палка ткнулась в поясницу — не больно, но настойчиво.

«Если тебе повезет, — сказала утром илан-аджу, — то купят в хороший дом, в большой гарем, где будет много женщин кроме тебя. Ты барга, чужачка, у нас любят таких. Возьмут как диковинку, поиграют с тобой разок другой, и оставят в покое. Будут кормить, поить, одевать. Что еще нужно? Так что постарайся понравиться».

Если не повезет — купят в солдатский бордель, там диковинки тоже любят.

От ужаса темнело в глазах, в ушах звон…

Еще меньше недели назад я сдала философию на пятерку, закрыла сессию, возвращалась домой, планировала махнуть на дачу на выходные…

А теперь меня оценивают светлые энке.

«Улыбайся им, — сказала илан-аджу, — покажи себя. Они любят играть с такими, чтоб не на женщину была похожа, а на мотылька, чтоб ручки тоненькие, ножки тоненькие, грудь — то ли есть, то ли нет, словно у мальчика. Некоторые и берут как мальчиков, чтобы в попку… а попка у тебя хорошая, мягенькая…»

Меня трясет.

— Повернись!

Дернули за цепь на ошейнике, потянули, заставили пройтись … У меня от всего этого темнеет в глазах.

— Что-то сильно тоща. Не больная? — презрительно скривился один. — Пусть зубы покажет.

Толстый, лоснящийся, в шелковой чалме, все пальцы в перстнях. Это он из «хорошего дома»? Тогда у меня мало шансов… Я ему не нравлюсь. Боже, до чего я дошла? Хочу, чтобы меня купил кто-то поприличнее. Отчаянье? А то вон тот, в черном, с обветренным морщинистым лицом, еще уведет меня в какое-нибудь страшное место…

Отчаянье.

И у меня смотрят зубы, умело надавив на челюсть, потому что я сама разжать не могу, зубы сводит от страха. Разглядывают, щупают. Потные горячие пальцы гладят меня по бедру.

— Десять деге, — объявляют цену.

У меня звенит в ушах, слова отдаются эхом, двоятся… Мне сказали — это пройдет, нужно привыкнуть. Еще вчера я не понимала ни слова, а потом мне в шею, у самого затылка, вбили какой-то гвоздь… нет, я так и не поняла, что это было, то ли чип, то ли местная магия, но теперь я понимаю, что они говорят. Только голова раскалывается.

Скорей бы закончилось… от жары и страха мутит и сводит живот.

Но они и не думают торопиться.

— Одиннадцать, — лениво говорит толстый, тот, что в чалме и перстнях.

— Двенадцать, — так же вяло соглашается другой, в красном халате.

— За нее и десять много, — кривится толстый.

Только что, передо мной, он купил темненькую упрямую южанку за две сотни. Та брыкалась и злобно скалила зубы, но не смущалась ни капли, стояла, гордо выпрямив спину. А я…

— Тринадцать, — говорит человек в подобии серого сюртука, застегнутого на бесчисленные пуговицы до самого подбородка.

— Четырнадцать, — отвечает тот, что в красном халате.

— Я не любитель таких, — толстый качает головой. — Бледна и тоща, помрет еще скоро.

— Пятнадцать, — говорит тот, что в сюртуке.

И тот, что в красном халате отмахивается, показывает: «бери, мне больше не интересно».

— Пятнадцать деге — раз…

Я стояла, пытаясь понять, кем может быть этот серый, и что меня ждет. Вряд ли бордель, уж очень чинно…

— Пятнадцать деге — два!

— Шестнадцать, — словно от сердца отрывая, говорит толстый.

— Двадцать! — говорит в сером сюртуке.

Толстый в перстнях горестно качает головой.

— И что ты будешь с ней делать, Эдан-энке? Ее же ни к какому делу не приспособить? Разве что для личных забав?

Тот молчит, даже взглядом не показывая, что вопрос ему интересен.

Зато, я вдруг понимаю, что черный, морщинистый, смотрит на меня с интересом, у него так нехорошо поблескивают глаза.

— Двадцать деге — раз!

— Сорок пять, — говорит толстый.

Тот, что в красном халате, вдруг не спеша поднимается с места, подходит, обходит меня кругом.

— Сорок шесть, — говорит он, без всякого стеснения протягивает руку, мнет мою грудь, тянет сосок.

И я невольно дергаюсь назад, всхлипываю. Ошейник сжимается на моем горле. До боли, так, что невозможно дышать… потом отпускает. Я дергаться не должна, меня предупреждали. Я должна стоять ровно и улыбаться. Иначе — смерть.

- Сорок семь, — говорит тот, что в сюртуке.

И у меня уже голова идет кругом. Я судорожно хватаю ртом воздух, но кажется, что его нет… так безумно хочется упасть в обморок.

— Да она дикая совсем, малахольная… — толстый цокает, качая головой. — Сорок восемь, только из уважения к светлым энке.

Тот, что в красном халате, подается ближе ко мне и, кажется, принюхивается. Мне даже страшно подумать, что он будет делать дальше.

Слезы текут по щекам.

Я хочу умереть тут на месте, провалиться сквозь землю, исчезнуть. Это ведь не может быть правдой, это страшный сон. Я сейчас проснусь. Я сейчас…

— Пятьсот. И закончим этот балаган.

Я даже не сразу понимаю, кто говорит это. Холодно, сухо, так, что возразить не решается никто. И только потом понимаю, что этот худой и черный, с морщинистым лицом, которого я боялась…

Он бросает продавцу кошелек, полный золота.

— Барга, пойдешь со мной, — говорит мне

— Ты — вещь. Советую как можно быстрее усвоить это, — сказал человек в черном на мое судорожное всхлипывание. — Я объясняю только один раз. Потом буду наказывать. Первое: ты открываешь рот и говоришь только тогда, когда тебя спрашивают. Если не спрашивают — молчишь. Никаких звуков, никаких всхлипов, ничего. Второе: ты делаешь только то, что тебе велят. Если тебе сказали стоять — ты стоишь на месте. Даже если про тебя забыли, даже если все ушли. Сутки, двое, трое. Пока не умрешь или пока тебе не скажут, что ты можешь сойти с места. Это понятно?

Я кивнула, от страха стучали зубы и толком ответить я не могла.

— Не слышу, — сказал человек.

— Да.

— И третье, — сказал он, — если хозяин захочет что-то сделать с тобой: дотронуться, ударить, взять тебя, ты ни словом, ни движением не показываешь, что тебе это неприятно. Что бы с тобой ни делали — ты улыбаешься.

— Нет… пожалуйста…

Я всхлипнула не удержавшись, отчаянно… И наказание не заставило себя ждать. Легкое движение пальцев, мой ошейник вдруг резко сжался, так, что перехватило дыхание. Всего на мгновение, давая мне понять. Потом отпустило. Слезы… я изо всех сил пыталась справиться и не всхлипывать снова… Это так страшно.

— Если я сдавлю чуть сильнее, то могу сломать тебе шею. Будь внимательна.

Он говорил все это холодно и бесстрастно, словно не человек вовсе. Словно ему все равно.

В ответ я могла, наверно, только моргать. Вопроса не было, значит, и ответить я не имею права.

Потом меня вели через весь город. Так же, голой, в ошейнике, по улицам, полным людей. У меня дрожали колени, горели уши и щеки… так унизительно… но сделать я ничего не могла. Даже плакать.

Мне казалось — все смотрят на меня. Хотя на самом деле — не смотрели, им не было до меня дела, такими, как я тут никого не удивишь… словно скотину повели на поводке.

Я представить боялась, что со мной будет дальше. Если объясняют такие правила, то ведь не оставят в покое и не забудут? Не сразу… Я успею умереть от этого ужаса, от стыда, боли, чего угодно… Лучше умереть. Прямо сейчас — дернуться, побежать, тогда ошейник сожмется и я задохнусь… и все будет кончено.

Илан-аджу, на рабском рынке, сказала мне — девушек из другого мира, барга, не покупают для домашних работ. Только для развлечений. Я — игрушка. Надолго или на один раз… как пожелает новый господин.

Я шла, старалась не споткнуться изо всех сил и ни с кем не встретиться взглядом так старательно, что даже не понимала, куда меня ведут, не видела города, только брусчатку под ногами и спину человека в черном, что шел впереди.

А потом вдруг оказалось, что привели в роскошный дворец.

Я не сразу заметила даже, мы зашли с черного входа, через узенькую старю дверь в высоченной каменной стене. Потом пошли переходами… лестницы вверх и вниз, так что кружилась голова. Где мы? Я не слишком глазела по сторонам, но потом вышли в открытую арочную галерею… и захватило дух. Город там, внизу — золотой, искрящийся… домики крошечные… море вдали… Мы на скале, так высоко забрались, а я и не заметила, что шли в гору, не до того. Только болели ноги.

Невероятно…

Зрелище было настолько удивительным, что я замешкалась на секунду, забывшись, и человек в черном тут же дернул за невидимый поводок.

Я вовремя прикусила язык. Никаких разговоров. Как бы ни хотелось спросить, куда мы пришли и что теперь ждет меня.

Дворец…

Впрочем, мне роскошных покоев не полагалось.

Меня привели в крошечную комнатку с узким окном под потолком. Циновка на каменном полу, корыто с водой.

— Сегодня ты останешься здесь. Можешь помыться. Потом тебе принесут еду. Жди.

Это все.

Он оставил меня одну, ничего не объяснив. Ждать… что еще мне оставалось.

Я огляделась. В окно ничего не увидеть. Оно слишком высоко, мне не допрыгнуть. Отсюда видно только небо, и если заглянуть с краю, то кусок мраморной балюстрады этажом выше.

Высота потолка больше, чем ширина моей комнаты.

Вода в корыте… она была прохладной, но пахла, на удивление, ромашкой и чередой, это успокаивало… Не знаю… если только что-то может успокоить в таком месте. Я искупалась немного. Вытереться нечем, одеться тоже не во что.

Села на циновку, обхватив руками колени.

Где-то через час дверь открылась, пожилая женщина, тоже в черном, поставила на пол поднос. Не глянув на меня, ничего не сказав, просто поставила, и закрыла снова.

Спрашивать я не стала — страшно…

Кувшинчик с водой, миска с какой-то густой комковатой жижей и круглая булочка.

Я думала, что не смогу сейчас есть ничего, но сначала разом выпила полкувшина воды, потом взяла булочку. Жижа оказалось кашей с изюмом, и не самой даже плохой на вкус. По крайней мере, голодом морить меня не будут. Глупо отказываться, силы мне могут еще пригодиться.

До самого вечера я ходила по комнатке кругами.

Вечером мне принесли молока, пирожки с ягодами и немного сыра.

Хуже всего было ночью.

Холодно…

Я лежала, свернувшись, на полу, обхватив колени руками. Стучали зубы. Хотелось плакать, но слез не было. Только ноющая пустота. Тоска.

Так нереально и дико все это.

За что?

Звуки из окна — обычные такие домашние звуки, где-то разговоры, где-то стук, где-то плеск воды… так размеренно. Этот мир, этот дворец жил своей жизнью, не замечая меня.

И только перед самым рассветом, когда удалось на минутку уснуть… Такой странный сон, такой реальный…

Мне снилось, что я спала. Кто-то подошел, я почувствовала это даже не открывая глаз, и осторожно погладил пальцами мои волосы. «Ю, — сказал он тихо, — вот ты где. Пойдем в кровать». Мужчина. Близкий, родной… Там, во сне, я понимала, что рада еду, что я его всю ночь ждала, и вот он пришел. Я спала в кресле, то ли на широком балконе, то ли террасе… внизу вымощенный розовыми плитами двор и зеленая листва, и чуть дальше, за стеной — город. Мужчина поднял меня на руки. «Сар, — счастливо улыбнулась ему, — я уснула…» «Пойдем в кровать», — он поцеловал меня в лоб, понес… так легко, словно я ничего не весила. И я прижалась щекой к его груди…

Проснулась в слезах. Одна, в крошечной комнатке, голая, на циновке.

Просто сон… Но такой реальный. Словно во сне я снова проваливалась в другой мир… или этот? Мне показалось, город там, вдали, был тем же самым, что я видела вчера из галереи, только чуть с другого ракурса. Это так странно…

И почему-то кажется очень важным.

Тот человек… во сне я не видела его лица, но мне казалось — я хорошо его знаю … его руки, его запах, его голос… Кто он?

Если бы я могла не просыпаться.

Или я просто схожу с ума?

— Не поднимай глаза. Если посмотришь на айнара — тебя накажут. Если встретишься с ним взглядом — умрешь.

И я не могу даже спросить — кто этот айнар. На кого мне нельзя смотреть? Ни на кого? Вообще не поднимать глаз? Я — вещь, и смотреть в пол — надежнее.

Когда я слышу такое, мне кажется — лучше умереть сразу. Зайти, собраться, нагло глянуть ему в глаза и умереть. Не представляю, как смогу вынести все это и что ждет меня потом. Я хочу жить, но… это выше моих сил. Так жить я не смогу.

Но… я могу думать об этом сколько угодно, но стоит чуть сдавить ошейник, и я готова слушаться. Рассуждать о смерти просто, решиться — нет. К счастью, пожалуй. Вдруг, надежда еще есть.

Иногда кажется — вдруг я сейчас проснусь, дома, и ничего этого не будет.

Меня готовили с самого утра.

Пришли, помыли в четыре руки. Женщины в черном, безликие и безмолвные.

И еще одна… врач? Она осмотрела меня всю, заглянула везде, где только можно заглянуть. Удовлетворенно кивнула каким-то своим мыслям.

Потом мне расчесали волосы, уложили. Натерли тело ароматными маслами.

— Радуйся, — сказали мне. — Сиятельнейший айнар выбрал тебя в подарок для джайри Малькере Халида. Ты должна сделать все, чтобы понравиться новому хозяину. Тогда ты будешь везде сопровождать его… и, возможно, проживешь долго.

Остаться живой — уже счастье.

Я подарок.

Меня приодели. Хотя одеждой это назвать сложно. Такое золотое, почти прозрачное платьице-ночнушка, не скрывающее ничего, едва прикрывающее попу, почти полностью открывающее грудь. Блестящее, любым блесткам даст фору. Только это платье и больше ничего. Золотой фантик.

И еще — небольшой кристалл, камешек, граненая пирамидка, острая на конце. Я подумала сначала — украшение, непонятно только как… Не успела ничего понять, как меня крепко схватили за руки, чтобы не дергалась, зажали лоб и затылок профессионально и крепко, и этот кристалл острием воткнули чуть выше переносицы, между глаз.

Я заорала от боли, забилась в их руках. Мир тут же взорвался красками и звуками — сразу так много, так ярко, громко, что закружилась голова. До тошноты.

Потом все потемнело, и я упала.

Когда очнулась, они ждали. Смотрели на меня.

— Вставай, это скоро пройдет. Айнар выбрал тебя.

Обычное дело для них.

Местная магия? Как та штука, которую мне воткнули в шею и я начала понимать их язык? Тогда что же это? Крови не было, и даже боль почти прошла. Было скорее странно… неудобно, и страшно тоже. Лоб чесался.

Я осторожно дотронулась пальцами… кристалл у меня во лбу, чуть выступает закругленным краем, и словно врос в меня… Пробирает дрожь.

— Идем, барга.

— Подойди.