Читаем Ровно в четыре утра онлайн бесплатно

Глава 1 Свободу Анджеле Дэвис!

«Никогда не говори никогда»

Книга первая. «Ровно в четыре утра»

Война пришла домой.

Двадцать второго июня немецкие войска перешли советскую границу, самолёты поднялись с аэродромов, артилерия отправила в небо тьму снарядов, а несколько миллионов человек внезапно обнаружили, что все прежние планы можно выкинуть в мусорное ведро.

В это утро Лёха Хренов снова оказался в небе над страной, которую когда-то считал своей.

В британской форме, на британском самолёте и без единого патрона.

Война вообще обладала удивительным талантом устраивать встречи старых знакомых при максимально неподходящих обстоятельствах.

Если вы, уважаемый читатель, только подлетаете к этой истории, можно сначала заглянуть в предыдущие книги.

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

«700 дней капитана Хренова» и «300 дней взаймы»

Хронологию книг можно найти тут:

Именно там становится понятно, как советский капитан стал английским лётчиком, почему половина Европы знает его под разными фамилиями и почему любое секретное задание с его участием довольно быстро перерастает в дурдом.

Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.

На этот раз всё начинается ровно в четыре утра.

22 июня 1941 года. 04:02.

Разрыв зенитного снаряда возник настолько близко, что Лёха сначала даже не увидел его — только почувствовал, как «Спитфайр» с размаху швырнуло вбок.

Машина просела, приборная доска прыгнула перед глазами, где-то позади звонко лопнуло что-то металлическое, но уже через секунду самолёт снова выровнялся, «Мерлин» продолжал тянуть ровно, а оба крыла, насколько Лёха мог судить, всё ещё находились примерно там, где их расположили конструкторы.

Он несколько секунд прислушивался к машине, ожидая нового звука, вибрации или хотя бы убедительного повода испугаться, но ничего не произошло.

— Ну и чего орать было? — спросил он у немецкой зенитной артиллерии и снова посмотрел вниз.

Далеко под ним, в холодном свете раннего утра, лежал Кёнигсберг.

До этого места Лёха добирался почти четыре часа. Ещё затемно, вскоре после полуночи, его выпустили с передового аэродрома в Норфолке, куда накануне перегнали разведывательный «Спитфайр» и заправили так, что, казалось, ещё немного — и бензин начнёт капать у пилота из карманов.

После истории с дворцом и всего, что последовало за ней, Адмиралтейство решило, что среди пилотов фоторазведки необходимо иметь собственного морского лётчика.

Кокса всё равно надо было куда-то деть, желательно подальше от кораблей и дворцов, а утопить исправного офицера Адмиралтейству не позволяла британская бережливость.

Так Лёха оказался на аэродроме единственной в стране эскадрильи разведывательных «Спитфайров» в Бенсоне, неподалёку от Оксфорда.

Покрашенные в серо-голубой цвет машины были лишены всего, чем нормальный истребитель мог причинять людям неприятности, зато в них напихали камер и бензина столько, что они скорее напоминали летающие канистры. Впрочем, летали канистры быстро, высоко и очень далеко.

Дальше были Северное море, занятая немцами Европа и долгий уход на восток, значительно дальше тех мест, куда британскому фоторазведчику полагалось забираться даже из самого искреннего любопытства.

Но сегодня была совсем другая история. Ради точной информации Британия была готова рискнуть даже Коксом.

Около трёх часов ночи Лёха наконец вышел к советской границе у Кибартая, где железная дорога из Кёнигсберга уходила через границу на Каунас, и повернул к Балтике. Некоторое время он шёл почти точно вдоль границы, оставляя справа Советский Союз — территорию, на которую через считаные минуты должна была обрушиться вся эта громадная военная машина.

Неман блестел далеко внизу тонкой серебряной лентой, совершенно равнодушной к тому, что на его берегах уже давно не спали.

На восточном, советском берегу всё ещё казалось почти обычным июньским утром: дороги пустовали, над деревнями лежала предрассветная дымка, иногда светились огоньки, и лишь кое-где замечалось слабое движение.

На западной стороне было иначе. С девяти тысяч метров подробности терялись, зато общая картина становилась почти неприлично ясной: по дорогам тянулись тёмные пунктирные нити колонн, у перекрёстков чернели скопления машин, возле лесов расползались большие стоянки. Что именно там сосредоточено, потом разберут умные люди с лупами. Для того же, чтобы понять, зачем всё это собрали у самой границы, особой квалификации уже не требовалось.

Камеры в фюзеляже исправно превращали всё это в аккуратные прямоугольники плёнки.

Лёха посмотрел на часы. Было три пятнадцать — по британскому времени.

В прежней жизни всё это давно спрессовалось в карты, даты, несколько страниц учебника. И тут совершенно некстати в голове зазвучал знакомый хриплый голос Гарика Сукачёва:

«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…»

Лёха невольно усмехнулся и впервые в жизни задумался, по какому часовому поясу её автор сверял часы. Автор песни, кем бы он ни оказался, с расписанием промахнулся совсем немного.

На другом берегу Немана, в Советском Союзе, было уже четверть пятого.

Лёха снова посмотрел вперёд и влево и заметил самолёты. Они шли с запада на восток несколькими группами, значительно ниже него, и с каждой минутой их становилось всё больше. Бомбардировщики, истребители, ещё какие-то машины, которые с такой высоты уже не разобрать, — вся эта воздушная река текла через Неман в одну сторону.

Лёха летел над ней.

Мгновенно возникло совершенно нормальное для истребителя желание — опустить нос, свалиться сверху на ближайшую группу и успеть сбить столько, сколько получится, прежде чем остальные поймут, что происходит.

Рука сама легла на привычное место на «бублике» ручки управления — туда, где у нормального истребителя находилась гашетка.

Пусто.

Лёха несколько секунд смотрел на собственную руку так, словно именно она была во всём виновата.

— Хрен вам, — пробормотал он. — Мы сегодня в первом ряду партера. Попкорна только не хватает.

Несколько групп уже пересекли реку и уходили дальше на восток.

Почти в ту же секунду западнее реки одна за другой вспыхнули артиллерийские позиции.

Сначала один короткий огонёк, затем сразу несколько, а через считаные секунды весь горизонт словно разом ожил. На советском берегу начали вставать столбы земли и дыма, вспухали новые разрывы, ещё дальше вспыхнуло что-то крупное.

С высоты всё происходило почти беззвучно, и от этого выглядело ещё страшнее.

— Не поддаваться на провокации, значит… — процедил Лёха. — А эти — «мы только выполняли приказ». Суки, поганые суки.

Кого именно он имел в виду, оставалось неясным.

Лёха ещё несколько минут держал прежний курс, пока побережье не приблизилось и ушло под самолёт. Камеры продолжали щёлкать, забирая на плёнку начало войны во всех доступных подробностях. Потом он посмотрел на указатель топлива и решил, что историческая наука получила достаточно материала на сегодня.

Он плавно положил «Спитфайр» на левое крыло и развернулся на юго-запад.

За спиной осталась граница, которую этим утром огромное количество людей собиралось пересечь в противоположном направлении.

Впереди из лёгкой утренней дымки начал проступать Кёнигсберг, а дальше, за городом, угадывалась светлая полоса Балтики. Всё главное у советской границы Лёха уже отснял. Теперь оставалось прихватить по дороге Кёнигсберг и уходить к морю, после чего можно было заняться проблемой возвращения домой, не уточняя пока, какое именно место следует считать домом.

Лёха проверил высоту, скорость и курс, затем перевёл взгляд на аппаратуру. Теперь предстояло самое противоестественное из всего, чему его успели научить в Бенсоне, — на несколько минут перестать быть истребителем.

Нормальный пилот при виде вражеской территории начинал чаще вертеть головой, менять курс и выискивать противника. Лёха же, напротив, должен был держать машину ровно и делать вид, будто под ним находится не главный город Восточной Пруссии в первое утро большой войны.

Камеры начали работу, и почти сразу впереди распух первый чёрный разрыв.

Лёха проводил его взглядом с некоторым уважением. Значит, заметили.

Следующие два легли левее и ниже, ещё один появился справа, а потом небо вокруг курса стало постепенно покрываться чёрными хлопьями. Немецкие зенитчики не отличались художественной фантазией, зато демонстрировали завидное трудолюбие и с каждым залпом понемногу приближались к нужной высоте.

Инстинкт требовал отвернуть, инструкция — держать курс. Лёха выбрал инструкцию и, покосившись на очередной разрыв, пробормотал в кислородную маску:

— Надеюсь, история это оценит. Особенно если плёнку доставят отдельно от фотографа.

Следующий разрыв возник почти перед самым носом.

«Спитфайр» резко бросило в сторону, Лёху мотнуло на ремнях, а где-то позади коротко и нехорошо звякнул металл.

Хотя «Мерлин» продолжал работать, ничего не тряслось и не дымило, Лёха тревожно глянул на приборы.

Стрелка давления масла медленно поползла вниз.

Лёха посмотрел на блестевшее справа море, затем на закреплённую на колене британскую карту.

Англия внезапно оказалась почти так же далеко, как Луна.

Швеция находилась на другом берегу Балтики. Нейтральная, спокойная и совершенно не заинтересованная в том, чтобы британский военный лётчик после вынужденной посадки снова отправился воевать. Интернируют — и привет. В лучшем случае начнут потом долго договариваться об обмене.

Он снова глянул на карту и попытался вспомнить, куда за первый день прорвались немцы в Прибалтике. Паланга, Либава, Виндау? Что за хрень — какая ещё Windau? Там же Вентспилс. До Паланги было километров сто сорок.

И за ней — Советский Союз.

Ещё вчера этот вариант выглядел бы значительно хуже Швеции. Сегодня утром обстоятельства кардинально изменились.

Лёха усмехнулся и впервые за долгое время перешёл на русский язык.

— Ну что, товарищ капитан. Домой так домой.

Лёха глянул на датчик давления масла ещё раз, убрал газ, снизил обороты и заложил плавный разворот на север. «Мерлин» сразу стал тише, и «Спитфайр» начал плавно терять высоту, превращая девять с половиной километров в запас расстояния, который теперь был куда полезнее лишней скорости.

— Ну вот, — сказал сам себе Лёха. — А паники-то было.

Что именно будут делать советские воины с внезапно свалившимся им на голову британским «Спитфайром», Лёха представлял довольно смутно.

Скорее всего, сначала его постараются пристрелить зенитчики. Вполне возможно успеть получить от них столько свинца, сколько они немцам за всё утро не выдали.

А если он всё-таки сядет — в лучшем случае набьют морду и возьмут в плен. Насчёт состояния бойцов Красной Армии сегодня Лёха не питал никаких иллюзий и невольно поморщился.

Орать им по-английски? Где же в рабоче-крестьянской столько полиглотов найти, чтобы английский от немецкого отличить. Точно пристрелят. Придётся переходить на родной язык.

«Как-нибудь потом выкручусь. Если доживу», — решил Лёха.

Лёха держался побережья — по его смутным воспоминаниям, базы флота сражались достаточно долго.

С другой стороны, если сразу не пристрелят, скоро в Лондоне разберутся, на чьей они стороне. Враг теперь общий, а там дипломаты как-нибудь вытащат его обратно.

Если, конечно, он сначала долетит.

Лёха продолжал снижаться, оставляя двигателю ровно столько работы, сколько требовалось для полёта.

Кёнигсберг остался далеко позади, а под крылом тянулась узкая полоса побережья. Стрелка высотомера ползла вниз медленно, но неуклонно: восемь тысяч, семь с половиной, семь.

Впереди, за концом длинной косы, проступал большой город с портом.

Мемель, решил Лёха. Карта, во всяком случае, уверенно сообщала, что город немецкий, хотя в его памяти на этом месте почему-то упорно сидела Клайпеда.

Лёха чуть довернул влево, уходя над морем, чтобы обойти город стороной. Зенитчики Кёнигсберга уже достаточно подробно объяснили ему, что думают о британской фоторазведке.

Давление масла медленно, но всё-таки двигалось к красной черте.

И именно в этот момент справа от курса что-то коротко блеснуло на солнце.

Лёха прищурился и через несколько секунд различил два знакомых силуэта. Правее и ниже навстречу шла большая группа самолётов, а от неё уже отделилась пара «Мессершмиттов». Немцы разворачивались к нему и лезли вверх, быстро сокращая расстояние.

— Здрасьте, девочки, приехали, — пробормотал Лёха. — А то утро как-то без вас началось.

Он ещё раз посмотрел на приближающиеся самолёты и убедился, что интересуются они именно им. В Балтийском море, видимо, закончились остальные британские «Спитфайры».

Несколькими минутами раньше одинокую машину первым заметил лейтенант Макс-Хельмут Остерманн. Его «Мессершмитт» возвращался вместе с группой после первого утреннего вылета, и до этой минуты война шла подозрительно удачно.

Встречный самолёт показался впереди и значительно выше. Он шёл навстречу, но держался мористее, оставляя побережье справа, явно направляясь к русской границе.

Уже это выглядело странно. Этим утром Остерманн видел достаточно самолётов, летевших на восток, но все они были немецкими и обычно путешествовали куда более многочисленными компаниями.

Почти сразу в наушниках прозвучал голос командира группы.

— Остерманн, одиночный справа вверху. С ведомым отделиться и проверить.

— Понял.

Остерманн качнул крылом ведомому, вывел свою пару из строя и начал набирать высоту, понемногу доворачивая к незнакомцу. Остальная группа продолжила путь к аэродрому, а два их «Мессершмитта» полезли вверх.

Расстояние таяло быстро. Незнакомец проходил справа от них, почти на полторы тысячи метров выше, и то ли ещё не заметил немцев, то ли не считал их появление достаточной причиной менять курс.

Через несколько секунд Остерманн уже мог рассмотреть его снизу.

Сначала он увидел крылья.

Широкие, плавно закруглённые, совершенно невозможные здесь эллипсы.

— Второй, ты тоже это видишь? — спросил он по радио, потому что иногда здравый смысл полезно было проверять на втором человеке.

Ответ ведомого последовал не сразу, и в обычно спокойном голосе слышалось удивление.

— Это «Спитфайр».

На этот раз никакой ошибки быть не могло. Эти крылья они слишком хорошо изучили над Англией. Одиночный «Спитфайр» нагло летел над их Балтикой в сторону Советского Союза утром двадцать второго июня.

Остерманн завороженно проводил его взглядом и только потом начал разворот.

Видимо, сегодняшний день всё-таки собирался преподнести что-нибудь более интересное, чем горящие русские самолёты на аэродромах.

Пара «Мессершмиттов» продолжала набирать высоту чуть в стороне от курса «Спитфайра», который сильнее отвернул в море. Минуты через три немцы почти догнали его и теперь держались сбоку, с небольшим превышением.

Теперь, когда расстояние сократилось, в незнакомом «Спитфайре» обнаружилась ещё одна странность.

Он был синим.

Не светлым снизу и камуфлированным сверху, как те машины, с которыми Остерманн встречался над Англией. Синим целиком — тусклым, серовато-голубым, словно его специально красили под это утреннее небо.