Читаем Роща Аштарот онлайн бесплатно

Мы сидели возле костра, где-то в тридцати милях севернее местечка по названию Таки, и Лоусон объявил, что собирается подыскать дом. Пару дней он уже говорил о каком-то своем желании, и я видел, что он решительно настроен что-то предпринять. Я думал, это будет новый рудник или система орошения, и был удивлен, что речь зашла об усадьбе.

— Не думаю, что возвращусь в Англию, — сказал он, пнув ногой отскочившее полено обратно в костер. — Не вижу для этого причины. Я более полезен фирме в Южной Африке, чем на Трогмортон-стрит[3]. Никакой родни, кроме троюродного брата, у меня нет, и я никогда не стремился жить в городе. За мой мерзкий дом на Хилл-стрит я получу столько же, сколько за него и отдал — Айзексон телеграфировал на днях, что купит его с мебелью. Я не хочу ходить в Парламент, не люблю стрелять в птичек и ручных оленей. Я один из тех, кто должен жить в колонии, и не вижу причин не устроить эту жизнь так, как пожелаю. Кроме того, за десять лет я по уши влюбился в эту страну.

Он откинулся в раскладном стуле, так что холстина заскрипела, и смотрел на меня из-под полуприкрытых глаз. Помню, глядя на него, я подумал, как прекрасно он сложен. В серой рубашке, бриджах и грубых полевых сапогах он выглядел прирожденным диким охотником, хотя всего лишь два месяца назад ездил каждое утро в город в унылой униформе, положенной его классу. Светлокожий, он великолепно загорел, и полоска от воротничка рубашки подчеркивала границу загара.

Когда я познакомился с ним несколько лет тому назад, он служил брокером. Затем уехал в Южную Африку, где, как я слышал, стал партнером в горнодобывающей фирме, разбогатевшей на северных золотых приисках. Следующим шагом стало возвращение в Лондон здорового телом и духом красивого молодого миллионера, вожделенного объекта девушек на выданье и их матерей.

Мы вместе играли в поло, немного охотились, но мне было понятно, что он не станет обычным английским джентльменом. Он не купил себе поместье, хотя половина домов в Англии была в его распоряжении. Он слишком занят (заявлял он) и не имеет времени сделаться сквайром. Кроме того, несколько месяцев в году он проводил в Южной Африке. Я помню, как он горячился, соблазняя меня отправиться на большую охоту куда-нибудь в отдаленный край земли. Это отражалось в его глазах, отличавшихся от обычных глаз наших светловолосых соотечественников: они были большие, карие, таинственные, и свет другой расы горел в их странной глубине. Впрочем, любой намек на это означал бы ссору: Лоусон очень гордился своим происхождением.

Сколотив состояние, он обратился в геральдическую палату для установления своего рода, и там его снабдили родословной. Оказалось, он являлся потомком рода Лоусонов или Лоуисонов, древнего и довольно сомнительного шотландского клана. Поэтому он обучался стрельбе в Тевиотдейле[4] и распевал длинные шотландские баллады. Но… я знал его отца, финансового газетчика, не преуспевшего ни в чем, и слыхал о дедушке, антикваре из Брайтона. Последний, я думаю, не изменил своего имени и все еще посещал синагогу. Отец был добрым христианином, а мать — белокурой саксонкой из Мидлэндса[5]. Без сомнения, подумал я, поймав взгляд полуприкрытых глаз Лоусона, мой друг принадлежал к более древней расе, чем род шотландских Лоусонов.

— Где ты думаешь найти дом? — спросил я. — В Натале или на Капском полуострове? Ты мог бы купить, например, Рыбачью ферму, если сговоришься.

— Рыбачья ферма пусть вешается! — ответил он сердито. — Я не хочу лепной замшелой голландской фермы. С таким же успехом можно купить дом в Роухемптоне, как и в Капской провинции.

Он встал и пошел прочь от костра по тропинке, бегущей сквозь терновник к оврагу. Луна серебрила кустарники в округе сорока милях и на три тысячи футов ниже.

— Я собираюсь обосноваться где-нибудь поблизости, — обернувшись, сказал он.

Я присвистнул:

— Тогда ты должен запустить поглубже руку в карман, старина. Здесь надо делать всё, начиная с картографии.

— Я знаю, — сказал он, — но это будет развлечение. В конце концов, почему я не могу потворствовать моему воображению? Я очень богат, и у меня нет ни ребенка, ни цыпленка, кому это все оставить. Допустим, здесь сотни миль до центрального снабжения, что с того? Я проведу дорогу, протяну телефон, предоставлю много работы местному населению. Тогда ты приедешь ко мне, у тебя будет лучшая в мире еда и питье — все, что можно положить в рот. Я запущу лох-ливенскую форель[6] в эти воды — на 6000 футах можно сделать что угодно. У нас будет свора собак для загона кабана, а если захотим поиграть, у наших ног — игорные дома. Говорю тебе, я создам такую «усадьбу», о которой никто даже и не мечтал. Представь: человек внезапно попадает из совершенной дикости в розарии и сады! — Лоусон снова уселся на стул и мечтательно улыбнулся, глядя на огонь.

— Но почему здесь, в этих местах? — упорствовал я, не предвидя ничего хорошего.

— Я не могу точно объяснить. Думаю, это — та земля, которую я всегда искал, всегда представлял: дом на зеленом плато в тропиках, в хорошем климате. Мне нравятся, ты знаешь, тепло и яркие цвета, но я также люблю холмы и растительность — всё, что переносит меня в Шотландию. Дайте мне нечто среднее между Ориноко[7] и Тевиотдэйл — и с Богом! Я думаю, это будет здесь!

Я с любопытством наблюдал за своим другом, вдохновенно рассказывающим о своей новой причуде, посверкивающим глазами. Две расы проявлялись в нем: одна жаждала великолепия, другая — спокойствия северных мест.

Он начал планировать, как поручит Адамсону спроектировать дом, растущий из ландшафта, словно камень из горы. В нем будут широкие веранды и прохладные залы, но с большими каминами для зимнего времени. Всё это будет очень простым и свежим («чистым, как утро», поэтично выразился он). Потом последовала другая идея, и он заговорил о перевозе Тинторетто с Хилл-стрит. «Ты понимаешь, я хочу, чтобы это был цивилизованный дом. Никакой глупой роскоши, только лучшие картины, фарфор и книги… Я выпишу простую английскую старинную мебель из натурального дерева. Ей-богу, Тинторетто — прекрасная идея, как и купленные мною вазы периода Мин. Я хотел продать их — но лучше привезу сюда».

Он говорил с добрый час о том, что сделает, и его мечты становились все интереснее и фантастичнее. Перед тем как лечь, он набросал на бумаге что-то, похожее скорее на дворец, чем на деревенскую усадьбу.

Лоусон никогда не был любителем роскоши. Сейчас он был весьма доволен чемоданом «вулзли» и беспечально брился, взбивая пену в оловянной кружке. Мне казалось странным, что столь простой в привычках человек может иметь вкус к старинным безделушкам. И подумал, что его саксонка-мамаша из Мидлэндса немного подмешала своей крови к сильному вину Востока.

Утром, когда мы поднялись, моросило, и я сел на лошадь в плохом настроении. Меня немного лихорадило, и я ненавидел это великолепное, но холодное плато, продуваемое всеми ветрами. Лоусон был, как обычно, в приподнятом настроении. Мы не охотились, лишь объезжали наши охотничьи угодья, и направились на север по краю возвышенности.

К полудню небо очистилось, и во второй половине дня цвета природы вовсю соревновались в своей первозданности. Ветер преобразился в легкий бриз; солнце освещало бесконечные зеленые равнины, и влажный лес был подобен украшенной драгоценными камнями короне. Лоусон с придыханием восхищался всем этим, проезжая с непокрытой головой, галопом, по одетому папоротником склону. «Божья страна! — повторил он раз двадцать. — Я нашел ее!»

Возьмите часть саксонской низины, пустите по ней ручей в ложбине и киньте лоскуток рощи; на краю, где утесы падают в море, расстелите плащ голубого леса перед ним на тысячи футов. Возьмите алмазный воздух Горнерграта[8] и буйство красок Западного Шотландского нагорья в конце сентября. Раскидайте повсюду цветы, что мы выращиваем в оранжереях — зонтики гераней и трубочки аронников. Это даст вам представление о местности, где мы очутились. Я начал понимать, что она была совсем не обычной.

Только перед закатом мы прибыли к горному хребту. И увидели здесь кое-что замечательное. Это была небольшая лощина, в полмили шириной, по дну ее бежал голубой ручей с водопадом, напоминающим Спин — на краю плато он рассыпался снежным каскадом в сумраке леса. Противоположная сторона бежала в пологих склонах к скалистому пригорку, открывавшему глазу благородную перспективу равнин. Ниже в лощине стояли рощицы высоких тонких деревьев, зелеными полумесяцами обрамлявшими серебристый берег и кивающие холму. Место было так приятно глазу, что мы остановились и долго любовались им.

Потом я сказал: «Дом?» И Лоусон мягко повторил: «Дом!»

Мы медленно ехали по долине в густой тени тутовых деревьев. Наши фургоны двигались за нами в получасе приближения, и у нас было время для обозрения окрестностей. Лоусон спешился и сорвал охапку цветов с заливного луга, напевая старинную французскую песенку о Кадэ Русселе и его trois maisons[9].

— Чье это все? — спросил я.

— Моей фирмы, как бы то ни было. Нам принадлежат все земли вокруг. Кто бы ни был владелец, он продаст это место. Здесь я поставлю мой шалаш, старина. Здесь, и нигде больше!

В самом центре долины, где ручей изгибался, была одна роща, даже в этом освещении отличавшаяся от других. Там были высокие, тонкие, какие-то волшебные деревья, похожие на те, что рисовали монахи в старинных книгах. Но я отклонил эту мысль: они не казались «христианскими» деревьями. Это был не «лесок», а «роща», в которой кто-то, как Диана, возможно, мелькал в лунном свете. Увиделось что-то маленькое, с темным основанием — на секунду мне показалось, что это дом.

Мы проезжали между стройными деревьями и — что за фантазии? — священный трепет объял меня. Я ощутил, что проник в теменос[10] таинственной и прекрасной богини этой роскошной долины. Казалось, сам воздух был заклят — стояла странная мертвая тишина.

Внезапно моя лошадь встрепенулась от шелеста легких крыльев. Стайка голубей вспорхнула с ветвей, и я увидел зеленый отлив их перьев на фоне опалового неба. Лоусон, казалось, не заметил их. Я увидел, как его привлекло что-то в центре рощи.

Это была коническая башенка, древняя, заросшая мхом и, насколько я могу судить, безупречная в своей архитектуре. Вы знаете знаменитый Конический храм в Зимбабве, его изображения имеются в каждом путеводителе. Это башня была такого же типа, но совершенней в тысячу раз: высотой около тридцати футов, цельной кладки, без дверей, окон и щелей, прекрасная, словно только что вышедшая из рук старых мастеров. Снова я ощутил себя вторгшимся на священную территорию. Какое право имею я, обычный современный невежда, созерцать это совершенство среди изящных деревьев, выбранное белой богиней для своей святыни?

Лоусон прервал мои размышления.

— Давай пойдем отсюда, — сказал он хрипло, взял мою лошадь под уздцы (свою он оставил перед рощей) и вышел на открытое пространство. Я заметил, что он постоянно оглядывался, а руки его дрожали.

— Это решает дело, — сказал я после ужина. — Чего ты теперь хочешь со своими средневековыми венецианцами и китайскими вазами? Ты будешь иметь лучший в мире раритет в своем саду — храм, старый как мир, в краю, не имеющим, наверное, истории. Вдохновение не зря посетило тебя.

Я сказал уже, кажется, что у Лоусона были жадные глаза. Обычно ясные и светящиеся, сейчас же, когда он глядел на оливковые оттенки лощины, они пылали хищным огнем. Лоусон не произнес почти ни слова, с тех пор как мы вернулись из леса.

— Где я могу прочесть об этом? — спросил он, и я назвал ему несколько книг. Потом, через час, он спросил, кто были строители. Я рассказал ему немного, что знал о финикийских и сабинянских скитальцах, о ритуалах Сидона и Тира. Он повторил эти названия и вскоре отправился спать.

Обернувшись, я бросил еще раз взгляд на долину, светящуюся в темноте под луной цветом слоновой кости. Казалось, я услышал слабый шелест крыльев и увидел над рощицей стайку голубок. «Голуби Аштарот возвратились, — сказал я себе. — Это хорошее предзнаменование. Они принимают нового владельца». Но, засыпая, меня неожиданно пронзила мысль, что я произнес нечто кощунственное.

Три года спустя, в один прекрасный день, я приехал посмотреть, как же претворились идеи Лоусона в жизнь. Он часто приглашал меня в Вельевонден (так он назвал это) — не знаю, почему он дал голландское имя своему поместью, где никогда не ступала нога бура. В последнем приглашении была неясность в датах, я уточнил время моего прибытия, но ответа не получил. Все же автомобиль встретил меня на маленькой станции Таки; после долгого путешествия по сомнительному шоссе, я подъехал к воротам парка и попал на восхитительную дорогу.

За три года пейзаж немного изменился. Лоусон что-то перепланировал, посадил кусты и цветы, но мудро решил, что природа многое предусмотрела сама. Все равно, он должен был потратить кучу денег.

Когда мы подъехали к краю холма, я увидел таинственную долину и не смог подавить восторженный возглас. Дом стоял на самом высоком месте, открытом взорам, и его коричневые деревянные балки и белые отштукатуренные стены врастали в гору, будто были здесь испокон века. Долина ниже была обустроена лужайками и садами. Быстрый ручей втекал в голубое озеро, и его берега обрамляли великолепные цвета различных оттенков. Я обратил внимание, что рощица, которую мы когда-то обследовали, стояла отдельно, вдалеке за лужайкой — так, что ее совершенство было изящно подчеркнуто. Лоусон имел превосходный вкус (или воспользовался хорошим советом).

Дворецкий сообщил, что хозяин вскоре будет, и пригласил меня выпить чаю в библиотеке, куда Лоусон в конце концов привез своих Тинторетто и вазы династии Мин. Это было длинное низкое помещение, облицованное тиковыми панелями и увешанное множеством изящных полок. Чудесные ковры на полу, но без всякого орнамента, только предохраняли паркет. На резной каминной доске стояли две старинные стеатитовые птицы из Зимбабве, а между ними на эбонитовом постаменте — алебастровый полумесяц, окруженный зодиакальными фигурами.