Читаем Ромовая баба онлайн бесплатно

ФЕДОР ГРОТ

РОМОВАЯ БАБА

Роман

Я могу рассказать великое множество подобных историй, довольно занятных, с которыми мнедовелось столкнуться в дол­гие месяцы этого мрачного года, — я хочу сказать, за правдивость которых я ручаюсь, во всяком случае, за правдивость основныхсобытий, потому что никто в такое время не мог бы поручиться буквально за все подробности.

Даниэль Дефо. «Дневник чумного года»

ПРОЛОГ

В 1894 году в России тихо отметили юбилей — пятнадцать лет без чумы. Ровно столько прошло со времени последней эпидемии — стоднев­ного чумного мора в Ветлянке, унесшего почти полтысячи жизней. И если раньше, в дни чумной эпидемии в Одессе, никто не сомневался в том, что губительная болезнь просочилась в город через портовые карантины из Константинополя, то после ветлянской эпидемии русское медицинское со­общество пошатнулось в своих уверениях, что чумная зараза в Россию при­ходит исключительно с нечистоплотного Востока. Передовые врачебные светила того времени впервые основательно задумались о незаносном про­исхождении чумы, об отвратительном санитарном состоянии российских городов, способствующем возникновению и распространению смертельных чумных миазмов. Образованная общественность стала отныне уделять самое пристальное внимание вопросам личной гигиены, улучшения санитарного быта, призывать к опрятности и чистоте по примеру просвещенной Евро­пы, где чума была давно объявлена побежденной. Кучи отбросов, привычно громоздящиеся в каждом дворе, на каждой улице, внезапно оказались в фокусе общественного анализа. По городам и весям началась неспешная работа по уборке и вывозу нечистот — рассадника чумы и прочих «поваль­ных и заразительных болезней».

Появилось множество губернских комиссий и комитетов общественно­го здравия. По заросшим грязью дворам, по фабрикам, ночлежным домам, по зловонным бойням пошли, ужасаясь, зажимая чувствительные носы платками, санитарные попечители. В самой Ветлянке, уже очистившейся от чумной заразы, местная санитарная комиссия обследовала рыбные лабазы и ватаги и пришла к выводу, что именно там, в огромных деревянных чанах, пропитанных тузлуком и рыбной вонью, в смрадных сырых помещениях, скорее всего, и народилась ветлянская чума. Однако международная комис­сия авторитетнейших европейских эпидемиологов, обследовавшая Ветлянку после эпидемии, недолго думая пришла все к тому же мнению — чума явилась с Востока, скорее всего, из Персии. Этой же точки зрения придер­живался и граф Лорис-Меликов, умный и прагматичный администратор, назначенный губернатором зачумленных областей с целью скорейшего очи­щения их от чумы. Его усилиями были ужесточены медико-полицейские меры на южных границах, усилены заставы и карантинные дома, где задер­живались и подвергались очищающим мерам все едущие.

А в это время в Европе возникла и стала стремительно развиваться новая наука — бактериология. Вовсю шли микробиологические исследования Пас­тера, увенчавшиеся разработкой и успешным применением вакцин против сибирской язвы и бешенства. В 1880 — 1887 годах один за другим были от­крыты малярийный плазмодий, возбудитель туберкулеза, холерный вибри­он, дифтерийный токсин. Очередь чумы настала в 1894 году: ее микробного возбудителя обнаружил сотрудник французского Института Пастера Алек­сандр Иерсен во время крупнейшей чумной эпидемии в Гонконге.

Нельзя сказать, что в России совершенно не понимали значения про­исшедшей научной революции. Первая бактериологическая лаборатория была основана в Одессе еще в 1886 году, и к началу гонконгской эпидемии появилась уже целая школа русских бактериологов, освоившая микробио­логические идеи Мечникова и Боткина. В 1890 году стараниями принца Александра Ольденбургского, горячего поклонника учения Пастера, был учрежден Институт экспериментальной медицины, сыгравший ведущую роль в разработке противочумной сыворотки. К этим исследованиям Ин­ститут приступил в самом начале 1897 года, сразу после того, как из Бом­бея донеслись вести о вспышке бубонной чумы, вероятность заноса кото­рой в Россию была оценена властями чрезвычайно высоко. Был тотчас же учрежден КОМОЧУМ — «Особая комиссия по предупреждению занесения чумной заразы в пределы Российской империи» во главе с принцем Оль­денбургским, в которую вошли именитые сановники и руководство Ин­ститута экспериментальной медицины. Комиссия снарядила две научные экспедиции в Индию для изучения эпидемиологии чумы, развернула рабо­ты по оснащению отдельной лаборатории и приготовлению противочумной сыворотки.

Однако врачебное сообщество встретило эти передовые исследования с большим скепсисом. Основная масса русских врачей тогда поддерживала теорию заражения чумой через ядовитые испарения, выделяемые дурной водой или гниющими отходами жизнедеятельности. Заражением миазмами объяснялись и другие повальные болезни — холера, оспа, брюшной тиф. В народе же бытовали более древние, мистические представления о при­чинах моровых поветрий. Для деревенского люда настоящая причина чум­ного мора заключалась вовсе не в неопрятном житье-бытье, хотя вздыхать по поводу непролазной грязи и чавкающего под ногами навоза в русских деревнях всегда любили.

Народ верил, что чуму разносят моровые девы.

Тихо и словно бы ниоткуда появляется моровая дева в деревне, бредет по улицам, заглядывает во дворы. Прикинуться она может и нищенкой, и бродячей солдаткой, и благочестивой старушкой, путешествующей по свя­тым местам, но выдают ее бескровное лицо и белые мертвые глаза. По­явление моровой девы всегда оканчивается губительной эпидемией. Вот и в Ветлянке, как потом рассказывали очевидцы, несколько дней подряд страшная тощая женщина с провалившимися глазами блуждала в окрест­ностях станицы, шептала над колодцами, сидела на межах, после чего люди стали заболевать целыми дворами.

Просвещенная публика посмеивалась над этими средневековыми суе­вериями, однако некоторые медики, как ни странно, допускали, что народ­ные взгляды на причины возникновения чумы могут иметь под собой осно­вание. Разве не вызывается чума неким контагием, одушевленным миазмом, рождающимся из грязи и нечистот? И если контагий является живою субстанцией, то, следовательно, он может расти и развиваться. В гнилых болотах и на свалках, в зловонной толще навоза проклевывается и начинает расти вредоносная жизнь. Почему бы ей не обрести человеческий облик? И если так, то почему бы не превратиться в женщину? Это обличье для демонических существ весьма удобно, ведь не зря с древних времен при­нято считать, что женщина — существо изначально порочное, вместилище скверны. Впрочем, мало кто осмеливался афишировать подобные дрему­чие воззрения, и те, кто их придерживался, предпочитал высказывать их в узком кругу, чтобы не прослыть антисовременным.

Что же касается широко распространенной теории о заносном проис­хождении чумы, то почвеннически настроенная часть русского врачебного сообщества просто не могла принять тот факт, что возникновению поваль­ных и заразительных болезней способствует повсеместная антисанитария и низкая гигиеническая культура населения. Русская земля, родные черно­земы не могут рождать ничего вредного, злого, тлетворного. Нет, это из-за границы, из темной Азии да с гнилого Запада ползут чумные демоны, ко­торых британские да немецкие придворные медики научились укрощать и насылать на православную Русь.

На волне паники, поднявшейся после известий о ветлянской чуме, эти народные суеверия мгновенно распространились по всей стране. Стали множиться слухи о появляющихся тут и там мертвенных чумных девах, раз­носящих заразу по городам и весям. Даже после того, как чума в Астрахани была военно-полицейскими мерами заглушена, толки о моровых девах про­должали расходиться. В Камышине была схвачена и брошена в реку нищен­ка Аксинья Петрова, принятая мужиками за моровую деву. Еще несколько подобных случаев самосуда над невинными женщинами, заподозренными в напускании порчи или повальных болезней, фиксировались годы спустя окончания ветлянской эпидемии в Саратове и Уральске. В слободе Покров­ской Новоузенского уезда Самарской губернии весной 1890 года был забит колами солдат Евсей Куликов, в котором узнали «холерного человека», за­ражающего окрестные колодцы. Летом 1892 года в Саратовской губернии сельский сход решил, что чумой и холерой заражают народ сами же врачи-иностранцы, после чего разъяренная толпа разрушила и сожгла больницу, а доктора вынуждены были спасаться бегством.

Вести о необычайной популярности в российском обществе мифов о сверхъестественных причинах чумы скоро докатились и до Европы. К тому времени в европейских государствах чума уже воспринималась как экзоти­ческая болезнь, вызывавшая ассоциации в первую очередь с темным сред­невековьем и азиатским неряшеством. Самый образ тощей моровой девы, запугивающей целые деревни дюжих бородатых, обутых в лапти мужиков, не мог вызвать у обычного европейца ничего, кроме изумленного смеха. Пожимали плечами и европейские медики.

Однако нашлись люди, которые встретили новости из зачумленной России с особенным интересом. В том, что большинству казалось суевери­ем, они увидели подтверждение собственной правоты.

ГЛАВА I

Поздним январским вечером 1899 года на Лопухинской, 12 ждали авгу­стейшего гостя. Уже зыбкая петербургская мгла заволокла кирпичные кор­пуса Императорского института экспериментальной медицины, превратила старые деревья вокруг бывшей дачи инженерши Михальцевой, а ныне глав­ного институтского здания, в сонм угловатых теней — а высокий гость все не появлялся. Ближе к полуночи пошел серый ночной снег, быстро замел аллеи парка, словно маскируя что-то неудобозримое. Возле открытых ворот института с обеда топтался сторож. Он с вожделением поглядывал на свою теплую будку и с ненавистью — на мокрую немощеную дорогу, пасмурные деревья Лопухинского сада и темную аллею за воротами, в глубине которой светилось неспокойным желтым светом узкое окно.

Там, в своем кабинете на втором этаже каменного флигеля, пристроен­ного к главному зданию, директор института Сергей Михайлович Лукьянов ожидал прибытия попечителя, принца Александра Петровича Ольденбург­ского.

Лукьянов был человеком невероятно и разносторонне одаренным — вы­дающийся патолог, блестящий ученый-экспериментатор, публицист, поэт, философ и друг философа Владимира Соловьева. Ум у него был живой и деятельный. Ольденбургского Лукьянов не любил, порицая его за вздор­ность, суетность, чрезмерную рассеянность увлечений, словом, за все то, что так не терпели в принце и многие другие. Однако Лукьянов не мог не признавать за Ольденбургским исключительных организаторских способ­ностей, подлинного интереса к достижениям науки и ревностного желания применить эти научные достижения на практике. Этими же качествами обладал сам Лукьянов — и молчаливо признавал, что чрезмерную эмоцио­нальность принца можно, в конце концов, списать на проявления его сен­тиментальной немецкой души. Главное, Ольденбургский ревновал о благе обществу. Именно он на собственные пожертвования создал институт, в котором Лукьянов теперь директорствовал, именно принцу принадлежа­ла идея создать высочайшую комиссию по борьбе с чумой, именно его стараниями и на его средства проводилась огромная работа по созданию противочумной сыворотки. И еще одной особенностью отличался Алек­сандр Петрович — у него была легкая рука. Вот и совместная деятельность КОМОЧУМа и института благодаря этой удачливости в начинаниях развер­нулась на удивление быстро, произведя за каких-то два года колоссальный сдвиг в исследованиях причин возникновения чумной инфекции. Нет, что бы там ни говорили про Ольденбургского, он сумел сделать очень много и еще больше собирался сделать.

Свой институт Ольденбургский посещал едва ли не ежедневно, при­сутствовал на заседаниях совета института, ему здесь был выделен каби­нет. Дела КОМОЧУМа на совете обсуждались, но ими по преимуществу занимался Александр Александрович Владимиров, заведующий отделом эпизоотии и заместитель Ольденбургского по КОМОЧУМу. На Владими­рова была возложена обязанность приготовлять в своей институтской ла­боратории противочумную сыворотку и вакцину, он и отчитывался перед попечителем. Поэтому Лукьянова застал немного врасплох вчерашний телефонный звонок принца:

— Хотел бы заехать к вам завтра, Сергей Михайлович.

— Всегда готовы вас принять, Александр Петрович, — произнес Лукья­нов с некоторым удивлением.

— Нет-нет, — быстро сказал Ольденбургский, в его голосе мелькнуло раздражение. — Хотел бы встретиться лично с вами, Сергей Михайлович, лично с вами.

Обычно пунктуальный, он не назвал часа визита, и Лукьянов стал ждать уже с полудня, про себя гадая, что имел сообщить ему всесильный попечитель. По интонации Ольденбургского невозможно было определить его намерений. Последнее время дела в институте продвигались неплохо, грех жаловаться. Работы по производству противочумной сыворотки шли полным ходом: в двух деревянных корпусах института сотрудники Влади­мирова заготавливали сыворотку из крови лошадей, которым прививали ослабленную культуру чумы. Лошадей этих перевозили на Аптекарский остров на лодках из конюшен Ольденбургских на Каменном острове. Сам Владимиров тоже участвовал в изготовлении сыворотки. Чтобы не допу­стить проникновения чумных бацилл через порезы на лице, Владимиров и его команда — «конюхи», как они радостно сами себя называли, — дружно перестали бриться и обросли разбойничьими бородами. Терпеть им остава­лось недолго — Ольденбургский уже получил разрешение военного мини­стра на передачу институту под особую противочумную лабораторию крон­штадтского форта «Александр I». Может, с этим теперь возникли непред­виденные проблемы?

По натуре нетерпеливый, Лукьянов то садился за гранки своей новой книги о патологических отклонениях от функциональной нормы, то, не выдержав, вскакивал, подходил к окнам и подолгу вглядывался в мутную снежную ночь.